И я тогда еще не знал, что ты потеряешь меня по-настоящему! Гад я, Костенька, какой же я гад, что семью не сохранил, и с мамой так все вышло, и с тобой… О-о, какая же я сволочь, Костенька!
Черт, люди оборачиваются, из-за столиков своих смотрят.
– Пап, – говорю. – Все хорошо, я и не помню этого. – Только чтоб он реветь перестал, стыдно же!
– Конечно, не помнишь, а я все-о помню, все-о-о! – ревет папа, как бегемот!
Ну что это такое? Предложил встретиться, а сам ревет! И как я ему буду про Снежану рассказывать, совета просить? Кто б ему совет какой дал!
– А еще другой случай… – всхлипывает папа. – Там я уже был не виноват, но все равно сердце сжимается, как вспомню…
– Ага, – говорю, – только ты потише, а то неудобно: люди…
– Ты тогда немного подрос, – почти шепчет папа, но шепот у него громкий – актерский, и все равно получается слышно. – Ты подрос, и я стал брать тебя в театр – на спектакли, на репетиции… И такой ты прямо хорошенький был, все тебя любили. И однажды Ира Кукина, актриса у нас работала, она уж давно уехала, однажды она угостила тебя яблоком. Красным, спелым, очень большим… Не помнишь?
Я отрицательно мотаю головой. Я вообще ничего никогда не помню из того, что он рассказывает. Может, он выдумывает или мерещится ему? Хотя вряд ли… В общем, не помню. А он всю эту ерунду, как назло, вечно вспоминает!
– Да, и вот мы шли из театра, ты был веселый такой, все что-то лепетал – говорил еще плохо… И я был такой веселый и счастливый, потому что – ничего не знал, что с нами дальше будет… – Папа всхлипывает. – И вот ты лепетал, кусал яблоко, большое и красное, а ручки у тебя были еще совсем крошечные – и яблоко вдруг не удержалось, и выскользнуло, и – р-раз: выкатилось на мостовую! А по нему тут же – р-раз, и машина проехала! И – нет яблока! И ты как заплачешь, как за… зак… за-кри-чи-ишь, Костенька-а… – Папу снова пробрало. Сам рассказывает и сам же ревет. Да черт!
– Ладно, пап, – бормочу я, косясь на людей. – Я не помню!
– Но я-то по-омню! – причитает папа.
Люди снова оборачиваются, несмотря на громкую музыку, – воет папа знатно, хоть и честно старается потише.
– Какое горькое горе! – бормочет папа, всхлипывая. – Как бы я хотел, чтобы это горе было в твоей жизни самым горьким, как я мечтаю об этом, сынок!.. Ты плакал: «Яблоко! Яблоко!», и это звучало почти как: «Я папочку потерял!» Эх… Да. Детские слезы – самые горькие… И вот – до сих пор, столько лет, столько лет все гложет это воспоминание – яблоко на мостовой! Раздавленное машиной, убитое яблоко, и ты, сыночек, так горько плачешь над ним… И, главное, все случайность: и я не виноват, и машина не виновата, и никто… А до чего печально! И как же все сжимается до сих пор!
Папа допил из своего стакана, наклонился ко мне через стол – меня аж немножко затошнило от запаха алкоголя – и зашептал своим сценическим шепотом:
– Прости меня, Костенька! Пусть никакая беда, никакая тоска с тобой не справится! Это я такая размазня, понимаешь, а ты у меня – настоящий мужик! Да! Я тобой горжусь! Пусть то яблоко на дороге, раздавленное, пусть оно останется самой большой бедой в твоей жизни!
Ну прямо столько пафоса… Не на сцене же все-таки.
В общем, выволок я его наконец из кафе, и мы еще немного по парку прогулялись. Парк у нас красивый, тут даже деревья довольно высокие почему-то. Высокие, но очень тонкие, конечно. Папа меня в детстве водил сюда, катал на каруселях, и еще я любил залезать на фигуры. Тут такие фигуры животных по всему парку – то там, то здесь. Белые такие, каменные, что ли… Лев, крокодил, бык, черепаха, медведь… Много кто. И вот я любил на них залезать. Особенно на льва. А папа меня фоткал.
И еще в парке – озеро. Большое такое, круглое, по нему, когда теплеет, плавают на лодках. А на берегу – огромная, просто гигантская, тоже круглая тарелка-антенна. Орбита называется. По ней раньше передачи транслировали, папа рассказывал. Телевидение уже давно цифровое, и никто не знает, что теперь транслирует орбита. Может, и ничего не транслирует. Просто жалко ее сносить, все-таки – история… Вот и оставили.
Смотрю на озеро, оно уже почти замерзло, и на орбиту, и на людей гуляющих. И как маленький ребенок весело удирает от своей мамы, а она бежит за ним с коляской и кричит:
– Елисей, стой! Стой, Елисей!
«Елисей»… Назовут же. Ну это неважно. Главное – жизнь. Озеро, орбита, карусели, белые статуи животных, мамы, дети… Город как город. И вовсе не умирает, да. Как будто даже смотрит на меня этим глазом-орбитой и говорит: «Жив я. Жив. И вы живы так-то».
– О чем думаешь, сынок? – это папа.
– Да так…
Мы все бродили с папой вокруг аттракционов и тонких деревьев, мимо мам с колясками, по аллейкам, и папа все говорил – мол, гуляю с тобой, как раньше, когда ты был совсем маленьким… Вот же его пробрало! Он все говорил, что я – его единственная радость, потому что ни личной жизни у него не сложилось, ни творческой, и чтоб я об этом помнил и всегда к нему обращался, если что. И потом спросил:
– Как там Пьеро? Жив?
– Жив, – говорю и даже признался, зная, что папе это будет приятно: – Я до сих пор с ним разговариваю.
Папа наконец улыбнулся.
И я тогда решился наконец и спросил:
– Пап, а что делать, если… ну, если человек тебе нравится, а ты не знаешь, как ему об этом сказать?
Мы как раз на скамейку сели.
Глаза папы опять наполнились слезами – тьфу ты! Погладил меня по голове и говорит:
– Сыночек… Вот ты взрослый совсем стал! Влюбился уже.
Да я ж не для того, чтоб он опять реветь начал! А – чтоб совет дал!
Хотя – какого совета я ждал, интересно? Скорей, мне просто нужно было с кем-то об этом поговорить, но – не поплакать же! Эх.
В общем, пригласил я его еще раз на весенний концерт, и распрощались. Он снова погладил меня по голове, обнял крепко, аж больно было, и пошел, шатаясь, к выходу из парка.
А я еще посидел. Совсем уже стемнело. Думал Степе написать, потом передумал: что-то мне
