в колледже уж научусь, – отвечаю.
– Смело! – улыбается Снежана. – Так, сколько там времени, где телефон… Сейчас, пять минут еще посидим и пойдем. Надо же мне дождаться этого дурацкого автобуса наконец!
Я молча киваю. Сижу немножко обалдевший.
– А я вот все время на фортепиано играю, – говорит Снежана. – У меня сборник есть «Лучшие фортепианные пьесы мира», по нему и тренируюсь… Вот смотри. Сможешь узнать, что это? – И она «заиграла» пальцами по столу, как будто по клавишам фортепиано… – Ай!
Это она кофе разлила. Прямо на себя. Хорошо, что он уже остыл немного. Снежана вскочила, стала вытираться салфетками и приговаривать:
– До чего же я неуклюжая! Вот как теперь домой идти?
– Высохнет, – говорю. Надо же было что-то сказать.
– Ага, высохнет! Холодно так-то на улице, – ответила Снежана немножко раздраженно.
И я сразу расстроился, что я ее раздразил… раздражил… Ну, в общем, привел ее в раздражение. Вот всегда я всех раздражаю! Даже маму. Вечно невпопад ляпну чего-нибудь…
В общем, Снежана кое-как в итоге вытерлась, и мы пошли обратно к остановке. И как раз автобус подъехал! Правда, на остановке уже столпилась куча народа.
И мне очень не хотелось отпускать Снежану, тем более в этот переполненный, ругающийся автобус, но она решила следующего не ждать, чтобы скорей добраться домой и переодеться после пролитого кофе, да и вообще – телефон сел, мама волнуется…
И вот она втиснулась в автобус, ее зажали со всех сторон, и никто, никто не расступился, совсем никто не видел, что она – прекрасна, и ее нельзя так сдавливать, кого угодно можно, только не ее, и никто даже не предложил ей сесть! Я видел: она так и поехала, стиснутая, и в окне автобуса сощурилась, улыбаясь мне, и даже помахала бы, наверное, если бы могла в такой давке поднять руку. И тогда я… сам помахал ей.
А вечером она сама попросилась ко мне в друзья! У меня аж сердце подпрыгнуло! И я, конечно, тут же принял ее запрос и спросил: «Как доехала?»
Она ответила, что – нормально. Как селедка в бочке. Я тогда написал: «Сочувствую…» А она вдруг: «Можно тебя кое о чем спросить? Только это странно, предупреждаю».
Я – поскорей: «Ага, можно!» А сам думаю: а вдруг… вдруг она хочет спросить, есть ли у меня кто? Может, она в кафе постеснялась, а в переписке не так стеснительно же.
И Снежана стала что-то печатать, долго так… Или мне показалось, что долго? И я, пока смотрел на это «Снежана печатает сообщение…», чуть не умер опять… Наконец от нее пришло вот что:
«Домрист за нами сидит, помнишь, с оттопыренными ушами такой?»
«Ну да». (При чем тут домрист-то?)
«Ты слышишь, что он все время говорит?»
«А что?»
«Ну, про ужа. “Уж обыкновенный, уж, уж”…»
Ого, думаю. Значит, не я один это слышу. Значит, не свихнулся я, это хорошо. Или мы с ней оба свихнутые, тоже вариант.
«Да, слышу, – пишу. – И удивляюсь, почему все так спокойно на это реагируют».
А она:
«Да всем пофиг. Он же тихий, никого домрой по башке не бьет».
«А если начнет бить? Кто его знает, что у него в голове!» – отвечаю.
«Ну, играет нормально, учится, значит, все-таки не псих. Ну или очень тихий псих».
«Да…»
«А все-таки неприятно, ты согласен? Когда он про этого ужа бурчит».
«А я думал, его, кроме меня, никто не слышит…»
«Ахах)) А я думала, кроме меня.) Дай руку, брат!»
И я сразу вспомнил ее руку в кафе, как она сама мне легонько ее пожала, и ее тонкие мягкие пальцы… И скрипки…
«Эй, брат! Ты чего молчишь? Опять о чем-то задумался? Мы с тобой сильно похожи, оказывается, ты согласен?»
«Ага», – пишу я в ответ, а сам думаю: все-таки нет у нее, скорей всего, никакого парня. Вряд ли бы она со мной так разговаривала – ну, так… довольно откровенно. И это хорошо. Но с другой стороны – из меня-то какой парень? И это плохо. Я ненамного лучше этого домриста с его «ужом обыкновенным». Я маленький, очкастый… Нет, она, конечно, тоже маленькая и в очках, но она такая красивая. А я… М-да. Да и характер у меня такой… не очень. Неуверенный я. А девушки любят уверенных. И даже наглых. Вот как Малюк и Жмакин, например.
Я так задумался, что не сразу заметил новое сообщение:
«Я спать, извини. Устала и замерзла.) Спокойной ночи. Надеюсь, мне не приснится уж. Обыкновенный.))»
«Будем надеяться.) Спокойной ночи», – отвечаю.
«Спокойной! Завтра идешь на репетицию? Скоро гастроли», – опять пишет.
«Иду…» – отвечаю.
«И фортепиано тебе надо! Тем более когда учиться начнешь. В ДК, наверное, можно договориться, чтоб заниматься ходить… Подумай, в общем, это важно».
«Спасибо!» – Вот, думаю, заботливая такая…
«Давай. Пока!» И – смайлик мне шлет. Улыбающуюся рожицу.
Ну и я ей: «Пока!» И – такой же смайлик в ответ. Логично.
Отложил телефон и стал думать. Вспоминать. Как мы стояли на остановке, и в кафе потом сидели, и как болтали, и как руку она мне пожала, и пальцы ее длинные, и как трудно было их отпустить… И как стыдно было, что она заметит, что мне трудно их отпустить… И как музыка во мне зазвучала… Знаете, многие в наушниках ходят, чтобы музыку слушать. Даже Малюк и Жмакин иногда. А мне и наушников не надо, музыка сама во мне играет, когда очень хорошо или, наоборот, очень плохо… Она звучит во мне скрипками, гитарой, фортепиано… А иногда – просто ритмом. Как метроном, знаете? Который ритм отстукивает. Тук, тук. Тук, тук. То ли метроном, то ли сердце.
Музыка звучит, и я вспоминаю, как почти умер, когда она отпустила мою руку… И как потом кофе пролила, и вытиралась салфетками, и немножко на меня раздражалась, хотя – при чем тут я?
Но – надо же, думаю, мы и тут похожи. Я тоже нередко на себя что-нибудь проливаю. Задумываюсь – и проливаю. А что она тогда пальцами на столе играла? Так и не успел понять. «Лунную сонату», может? Ее все играют.
А потом я наконец уснул, и мне приснилась «Лунная соната» и колдун Сивая Маска. Он стоял посреди нашего заснеженного двора и смотрел из-под своей страшной маски прямо на меня. И было жутко, но потом мой Пьеро вскочил с полки, подбирая свои ниточки, и – ка-ак его прогонит! Молодец Пьеро! Надо, как проснусь, спасибо ему сказать будет.
