в кафе, может?
Я как это услышал, так чуть не прыгнул от радости. В кафе? С ней?? Еле удержался, чтоб более-менее спокойно пробормотать:
– Если не ела – то, конечно, пошли…
А сам думаю – только бы она не передумала, только бы автобус сейчас не пришел!
– Что тут рядом? – спрашивает Снежана. – А то я тут только на репетициях и бываю…
– «Чародейка»! – почти кричу от радости.
– Кто чародейка? – удивляется Снежана.
– Кафе так называется, – говорю. – «Чародейка». Мы там с папой недавно были, оно хорошее. И недорогое. – И осекся. Женщины не любят же, когда мужчина жадный. Недорогое – значит, мол, дорогого кафе мне для нее жалко? А я не поэтому так сказал, просто машинально. Это у мамы такая присказка, про недорогое. У нее что недорогое – то и хорошее… А что делать, когда с деньгами так…
У меня вот, например, с собой вообще денег нет, и как я собрался Снежану угощать?
– У меня деньги есть, папа только вчера прислал. – Снежана будто прочла мои тревожные мысли. – Пошли тогда?
– Ага, – отвечаю. А у самого в желудке все прямо крутит от счастья. Нет, наверное, все-таки душа у меня именно там! У других, может, в голове или в сердце… А у меня в животе. Ну и еще иногда в пятках, чего уж скрывать… Потому что мы люди творческие, у нас все не как у людей, правильно мама говорит.
10
«Чародейка» довольно близко. У нас вообще город маленький, всё недалеко. Так что мы быстро дошли. И, пока шли, внутри у меня было так – даже не передать как, просто дух захватывало… Странное ощущение. Вроде идешь, а вроде летишь. Потому что Снежана – рядом.
Ну и вот. Сидим в «Чародейке», пьем кофе. Правда, очень неловко, что Снежана за меня заплатила. Платить-то должен мужчина. Надо будет ей сразу, как смогу, деньги отдать.
Сидим, говорим опять про оркестр, про Малюка и Жмакина – выпендрежников, про Игоря Николаевича…
– Все-таки он классный, – говорит Снежана. – Но иногда очень ехидный, ты согласен?
А я согласен. Я вообще со всем, что говорит Снежана, сразу готов соглашаться. Тем более Игорь Николаич и правда классный.
Я только нервничаю, когда Снежана надолго замолкает. Потому что это значит, что теперь говорить надо мне. А я не всегда могу придумать, о чем говорить.
А еще – мне надо как-то выяснить, есть ли у нее кто-нибудь. Это самое важное. Но я не знаю, как можно просто так взять и спросить, тем более тогда же сразу будет понятно, что, если никого нет, значит, я предлагаю свою кандидатуру! А это все-таки слишком ответственно и слишком серьезно. И слишком как-то стремно. И, главное, слишком обидно будет, если Снежана меня пошлет. А послать она вполне имеет право. Потому что – ну, я ж знаю, что не красавец… Как говорит мама: «Весь в папашу!» А папаша-то точно не красавец, хоть и артист… Артисты же разные бывают. Если бы все артисты, например, были красавцы – кому играть разных некрасивых людей? Нет, ну папа не то чтоб прямо страшный, но, скажем, Кащея Бессмертного почти без грима играет… Особенно если пил накануне… В общем, это неважно.
Важно – как мне, если Снежана откажет, сидеть с ней потом рядом в оркестре, играть на балалайке секунде, как будто ничего не произошло? И замирать от чувств, когда она наклоняется над нотами, так трогательно щурясь?..
О, я знаю, что еще спросить!
– Скажи, а у тебя голова от чипсанов кружится?
– От чипсанов? – переспрашивает Снежана. – В которые дудим?
– Ага, когда коми народную играем, – киваю я.
– Да. Странный инструмент. И название – почти как чипсы!
– Кружится? – повторяю.
– Ну да, немного. Если резко дудеть – а потом сразу встать! Как будто пьяная! – И Снежана тихо смеется. И смех у нее такой классный. Музыкальный, звенящий… – А у тебя кружится?
– Кружится! – радостно сообщаю я, как будто это очень веселая информация. – Дудишь-дудишь, а потом встанешь – и чуть не падаешь! Почему это?
– Не знаю. Что-то с легкими связано и с воздухом… Я в физике вообще ничего не понимаю. Еле-еле тройки ставят. А ты?
– Ох, я тоже, – снова радуюсь я. – Вообще ничего не понимаю!
– Товарищи по несчастью мы с тобой! – говорит Снежана и снова тихо смеется своим звенящим смехом.
А еще – хочу я сказать Снежане, но, конечно, молчу – еще у меня кружится голова, когда я сижу рядом с тобой, и когда наши балалайки секунды играют в унисон, и когда ты наклоняешься посмотреть в ноты и щуришься, и когда мы сейчас шли с тобой от остановки к кафе… И когда…
– Ты о чем задумался? – тихо спрашивает Снежана.
Я вздрагиваю.
– Да так, – говорю. – Просто.
– Ты вообще какой-то задумчивый, – говорит Снежана и смотрит на меня пристально. – У тебя все нормально?
– В смысле?
– Ну… в жизни, – неуверенно уточняет Снежана.
– Ну да, вроде.
– Родители как? Мои в разводе.
– Ого, и мои, – говорю.
– И снова товарищи по несчастью! – улыбается Снежана. – Дай руку, брат!
И она протянула мне руку! И я до нее дотронулся. Но пожать не решился. И тогда она сама мне ее пожала, у нее такая тонкая рука, с длинными пальцами, ну да, у музыкантов и должны быть длинные пальцы, иначе как бы они играли на своих инструментах?
Она протянула мне руку, я дотронулся, и – во мне зазвучала музыка. Прямо вот те скрипки, которые в третьем классе на концерте услышал… И как зал тогда прямо покачнулся от красоты, так и теперь кафе вокруг меня закачалось, и все столики, и все люди за ними, и стены с разноцветным кафелем – синим и красным вперемешку… И я, и Снежана… Всё качалось, пока она держала свою руку в моей, а это ведь было всего пару секунд, но в эти секунды во мне играла лучшая музыка в мире! Скрипки летели, раскачивали мир на волнах любви и счастья… Музыка играла во мне, играла, и я еле сдерживался, чтоб не зареветь, как тогда… И, знаете, когда я отпустил ее руку, мне показалось, что я умираю. Совсем свихнулся, кажется.
– А ты на фортепиано хорошо играешь? – спрашивает Снежана.
– Нет… – с трудом вернувшись на землю, говорю. – У меня его и нет…
– А где же ты на нем занимаешься? – удивляется Снежана.
– Нигде, – говорю.
– Странно. Как же ты поступать будешь без фортепиано?
– Как-нибудь. А
