class="p">11
– Господа балалайки, вы спать собираетесь? – это Игорь Николаич, конечно.
Мы в поезде едем. В столицу республики. Наши «Струны Севера» пригласили на гастроли, в их филармонии выступить. Потому что проходят Дни республики и разные коллективы едут в столицу выступать.
А спать никто не собирается. Ни господа балалайки, ни господа баяны, ни господа домристы… Никто не спит. Потому что необычно это все-таки – гастрольная поездка! Все носятся по вагону туда-сюда, как дети малые… Ржут. Особенно, конечно, Малюк и Жмакин. Только Снежана не ржет. Она тихонечко сидит у окна, смотрит в него задумчиво. А я, конечно, смотрю на нее. Тоже задумчиво. А она – в окно.
А за окном ничего такого особенного. Сне´га, правда, немного, потому что все-таки весна… Даже елки появились. У нас-то елок не растет, одна сплошная тундра, а вот если чуть южнее отъедешь – уже и елки, и сосны…
Мы со Снежаной после того похода в кафе не то чтобы подружились, но общались. Иногда я ее до остановки провожал. И переписывались иногда по вечерам. Но ничего такого, просто как друзья. Мне неудобно было в любви признаваться, да она и сама, наверное, все понимала… И потом – ну, люблю, и что? В нашем возрасте дружба как-то логичней, чем – любовь…
Мама меня очень долго собирала накануне, разной ерундой рюкзак забила – вещи всякие теплые… И очень переживала, все говорила:
– Ты там осторожней. Лишний раз никуда не ходи. Ни с кем не разговаривай. Чужой город, мало ли.
И папа позвонил, пожелал удачи, он вообще радостный был:
– Гастроли – это классно! Вот помню свои первые гастроли…
И – пустился в воспоминания, как обычно. Как он ездил в какую-то сибирскую деревню совсем молодым, и как всю ночь пили, а потом спали на полу, и один артист, но это точно был не папа, спьяну и в потемках перепутал шкаф с туалетом…
–
И вот мы едем, все шумят, Игорь Николаич улыбается, но призывает нас к покою. А я и так спокоен. Я смотрю на Снежану. И почему-то не решаюсь сесть напротив. Вот она едет, смотрит в окно, а за окном летят елки да сосны… И мне почему-то вся эта картина представляется – со стороны.
Ну как объяснить…
Вот – поезд, вот – все мы с нашими инструментами, вот – сидит маленький очкарик (это я), смотрит на прекрасную девушку у окна (это Снежана, конечно). А над поездом – небо, а под поездом – земля, и растут на этой земле елки да сосны, и живут в селах да деревнях, которые мы проезжаем, даже не останавливаясь, разные люди. Добрые и злые, старые и молодые. И у кого-то счастье, у кого-то горе. У кого-то любовь, у кого-то – смерть…
И несется поезд. И земля – бесконечная просто, хоть и маленькая совсем, если в космическом масштабе… Но так-то – бесконечная, и везде люди, и всюду жизнь. И я никогда этих людей не узна´ю, и они меня тоже… Да и зачем нам друг друга знать? Мы – чужие.
Все друг другу чужие. И вот эти, с которыми я сейчас еду, – Игорь Николаич, и странный домрист – даже сейчас, судя по губам, бормочущий про своего обыкновенного ужа, – и Жмакин с Малюком, и другие… Какие же они все чужие и случайные в моей жизни! И только Снежана – родная. Почему так?
– Господа, спать! – приказывает наконец Игорь Николаич.
В вагоне темно, все потихоньку ложатся, но продолжают болтать и пересмеиваться, и я ложусь, и Снежана – там, через два купе, ложится на свою нижнюю боковую полку, и я мысленно держу ее за руку, мне так спокойней. Потому что все вокруг слишком беспокойное и слишком чужое.
Я думаю о маме, о папе, о школе… Скорей бы уж она закончилась… Как же тяжко учиться, особенно с троек на двойки… Зато отпустили из школы на гастроли без проблем, все равно от меня толку никакого…
Про Полину думаю, ту, которая с синими волосами, и про Боброва Андрея, и про свою гитару – что она меня дома ждет, и что гитара все-таки лучше балалайки. Не потому, что у нее струн больше, а потому, что под гитару удобней петь разные песни – из репертуара дяди Вити, например.
Дядя Витя сегодня, наверное, ночует у нас. Раз я уехал. Они сейчас с мамой, наверное, пьют чай на кухне. И папа в своей квартире, один, тоже пьет. Вряд ли, конечно, чай, но – все-таки надеюсь…
И про Арину Марковну думаю, учительницу географии, и про концерт, который она мне устроила для своих учеников, и какими ее ученики вредными оказались…
И про Лидию Михайловну, нашу классную. Она, конечно, все время кричит, но так-то неплохая… Просто одинокая. А одинокие всегда нервные. Тем более с нами никаких нервов не хватит… Вспоминаю осенний бал, и молодого физика, который пригласил ее тогда на танец, и как она вся прямо покраснела сразу и заулыбалась… И как завхоз Василий Родионыч выплясывал так, что пол дрожал…
Мы все едем, и за окном совсем темно, и в вагоне тоже темно, только небольшие лампочки сверху тускло горят. И фонари за окном пролетают иногда, бьют светом прямо в лицо… А потом опять темно.
Теперь я думаю про прадедушку и прабабушку. Как их везли много-много лет назад в тюрьму, по этой же дороге, наверное… И как им было плохо и тяжело, и за что им это все досталось?
И про кресты без имен вспоминаю, на Ру´днике которые, и как мы со Степой ходили туда в метель, чуть не заблудились насмерть, и – кто нас тогда вывел? Что это был за человек? Так и непонятно. И Сивая Маска тоже – вдруг существует? Ну, как призрак опять же… Так-то я над Степой смеюсь, но вдруг – правда? И я его когда-нибудь увижу, и он станет предвестником чего-то такого… Хотелось бы, чтоб – хорошего.
И про Степу думаю. Что – и по нему скучаю. Он прикольный. Наивный, но зато слушает меня и не перебивает, как другие. И ему можно что угодно втирать, он во все верит. И ему можно почти все рассказать. Ну, только про Снежану я ему не рассказываю. Все-таки это слишком личное.
Я задремал, и вдруг меня разбудил резкий толчок в грудь.
– Не спи, малой! – это Жмакин с
