держаться от Белоснежки подальше, чтобы не натворить бед, я это знаю. Смотрю в её тонкую спину, когда уводят — так и не догадаешься, что беременна. Говорю себе — потом. Завтра. Хотя бы через час. Не иди к ней, ты же не хочешь её уничтожить.
Срываюсь и иду. Сидит на кровати, при виде меня вскочила, живот свой беременный руками прикрыла — до боли стискиваю зубы. В потасовке ей все же перепало, хоть и сразу на руках вынес. Платье немного порвано, короткие волосы взлохмаченные, на щеке полоска пыльная.
— Зачем волосы отрезала? — спрашиваю я, заставляя себя быть спокойным.
— Я не твоя собственность, — отвечает Белоснежка, вдруг ставшая не в меру своевольной. — Что хочу, то и делаю.
— Ты, — рычу я. — Моя. Блядь. Собственность.
Вскидывает подбородок. Хочу снова заставить её плакать. Чтобы сука, из-за меня плакала, а не по ёбарю своему слезы лила. Но в ее глазах упрямство, и сила, которой я раньше не замечал.
— Ты убил моего отца, — тихо отвечает она. — Мою мать. Ты лишил меня семьи. Я никогда не буду с тобой.
Вот оно какое — бешенство. Оно бурлит изнутри, кажется, вот-вот и порвёт меня на части, и уничтожит все вокруг, и беременную Белоснежку тоже.
— В тебе мой сын, — выдыхаю я, все ещё держа себя в руках. — Родишь его. Я его заберу, не хочу, чтобы он рос с матерью шлюхой. А потом проваливай, куда хочешь, стелись под кого хочешь.
Выхожу из комнаты, так хлопаю дверью, что окна дребезжат. Всё ещё пытаюсь в руках себя держать. Закуриваю, но жалкой дозы никотина не хватит, чтобы унять моё бешенство. Наливаю виски в бокал, делаю глоток. Представляю, как голая Белоснежка под Чабашем стонет, стыдливо прикрывая грудь рукой. А потом… Потом притягивает его к себе, открывает ему навстречу розовый рот… Бокал с хрустом разбивается в сжатом кулаке, стекло впивается в кожу. Похер. Вытаскиваю крупный осколок из ладони. Иду к ней, пачкая все каплями крови, как в тот вечер, когда Белоснежка меня покинула.
В комнате её нет. Захожу в ванную. Увидела меня, вздрогнула, попыталась прикрыться руками — голая совсем. А я стою, смотрю на неё, на небольшой, такой, сука, красивый круглый живот, внутри которого мой ребёнок. На грудь, которая налилась, соски розовые крупнее стали. Что думал до этого — не помню. Пусто стало в башке до звона, в горле пересохло, шагнул к ней.
— Руки убери, — приказал осипшим голосом.
Замерла на мгновение, но убрала послушно. Провел пальцем по животу, оставляя за собой след крови. Тугой. Тёплый. Наверх, к груди потяжелевшей, обвел по кругу сосок. Сжал немного грудь, Белоснежка вздрогнула, наверное — больно. А я смотрю, как зачарованный, на густую белую каплю, что из соска выступила.
И со стоном признавая, что это, сука, сильнее меня, наклоняюсь и слизываю её языком.
Глава 10
Лиза
Его язык обжигал. Меня как молнией пронзило, когда Шерхан коснулся моего соска, и мурашки по позвоночнику побежали.
Это было бесстыдно и упоительно одновременно. Я стеснялась стоять перед ним обнаженной, с большим животом, который ни скрыть, ни спрятать. Даже если там, под сердцем, было дитя Имрана. Даже если он — убийца моего отца. И ещё вчера я считала, что ненавижу его всем сердцем.
Но сейчас я не видела лица Шерхана, только темную макушку, чувствовала горячее дыхание на своей груди.
Она стала чувствительной, налилась, и его прикосновения были острыми, даже болезненными. Я напомнила себе, что из-за него я сиротой выросла, и почему сбежать хотела из его дома. Он плохой человек.
Попыталась оттолкнуть, но это как гору сдвигать: Имран даже не почувствовал, как я упиралась в его плечи ладонями со всех сил.
Он припал жадно губами к соску, втягивая его языком, а руки при этом скользили по телу. Я охнула, внизу живота разлилось приятное тепло, я давно не испытывала ничего подобного.
— Не трогай меня, — последняя попытка, чтобы вывернуться из его объятий, но Шерхан не дал. Подхватил меня на руки и понес куда-то.
Я боялась вырываться — у меня ребенок в животе, лишь бы не навредить, а куда руки девать не знала.
От него пахло так знакомо. Полгода прошло, даже больше, но запах этот я помнила так хорошо, точно мы вчера виделись.
Имран меня на кровать положил, а сам встал рядом. Рубашку расстегивает, смотрит на меня исподлобья.
— Не буду я с тобой спать, — я покрывало подхватила, накрываясь, а ему все нипочём. Манжеты расстегнул медленно, рубашку отбросил, звякнул ремнем пояса.
А мне плакать хотелось: я не убегу, я не могу сопротивляться, и сегодня я куда беспомощнее, чем в нашу первую встречу.
— Будешь, — сказал, как припечатал. Смотреть на обнаженного Шерхана было невыносимо, я стеснялась, не зная, куда отвести взгляд, и понимала, что он меня все равно против воли возьмёт.
На груди возле сердца все так же алел шрам от пули, на боку добавился новый — следы от швов, рваные, неровные.
Его руки, расчерченные темными полосами татуировок, на манер тигриной шкуры, схватились за покрывало, откидывая его в сторону, и снова обнажая меня.
— Не трогай! — крикнула, даже кулаком от обиды ударила о матрас, но слишком мягко и тихо, чтобы воспринимать меня всерьез. Слезы покатились по щекам, а Имран меня как тогда, в прошлой жизни, за щиколотки к себе подтянул и навис надо мной.
Я упёрлась в него руками, боялась, что он всем весом на живот опуститься, а там же ребенок, он такого обращения не выдержит. Мысли о малыше прибавили решительности, я стучала по его плечам, головой мотала, но он одной ладонью схватил меня за запястья и зафиксировал мои руки над головой.
— Я не хочу!
— А другого — хотела? — прорычал в ухо, зло, грубо, — с Чабашем трахалась, дрянь?
От обиды и возмущения пропал дар речи. Как он мог такое обо мне подумать и о Чабашеве? Да он же мне в отцы
