одна задача – выполнять установки режиссера. Я так считаю. Вы со мной согласны?
И Валерий Владимирович испытующе посмотрел на молодую девушку. Надо добавить, что он не ждал от неё, ни согласия, ни возражений. Он лишь хотел понять, произвела ли на неё впечатление, его, не зависящая от личных симпатий и антипатий, позиция, его беспристрастность и пронизанная любовью к своему ремеслу точная оценка ситуации. Он хотел, чтобы она оценила, тот факт что ему не интересны разговоры о ссоре двух друзей, которые не постеснялись подраться на глазах у художественного руководителя, не важна чья-то победа в этом поединке, что ему абсолютно плевать, как накажут их за этот, прямо скажем, вопиющий проступок. А важна ему только судьба театра. И не этого забытого всеми греческими музами театра, но театра вообще.
– Я, знаете ли, – продолжал Валерий Владимирович. – Готов многое простить актерам на репетиции: и ошибки, и наигрыш, и споры даже …
Тут режиссер задумался, а не далеко ли он зашел в своем великодушии, но сумел поправиться.
– Только две вещи я не приемлю: равнодушие и непрофессионализм. А попытки заниматься альтернативной режиссурой, наплевав на режиссерский замысел – это одно из самых ярких проявлений этого самого непрофессионализма. Что это вообще за манера? В зале главный режиссер, режиссер – постановщик спектакля, а они решают, да еще и при помощи кулаков, как они должны играть.
Алена Игоревна продолжала кивать головой. Тут стоило бы объяснить, что сколько бы она не высмеивала рутину, замшелость и провинциализм театра, в котором работала, но сама она была плоть от плоти этого театра и её, как и всех остальных , и интересовало и причины ссоры Антона и Руслана и возможные этой ссоры последствия. Поэтому она пропустила бОльшую часть рассуждений столичного режиссера. В которой он сравнивал актеров сначала с пластилином а потом и с послушными марионетками, сетовал на их аморфность и зависимость от режиссерских идей, и ругал за их попытки играть так, как им взбредет в голову. Уподоблял актеров безвольным куклам, и в то же время отмечал в них склонность к анархизму с их вечным желанием импровизировать. Он вообще считал уровень русского современного актера крайне низким, о чем и поспешил сообщить своей собеседнице. И если бы Алена его слушала, то возможно даже и обиделась бы, но она была мыслями в другом месте. Дело в том, что несмотря на угрюмость одного, и чрезмерное жизнелюбие и ветреность другого, Антон с Русланом были ей и ближе и понятнее чем большинство актеров театра. И ей было бы жаль, если бы их уволили, как полагали некоторые.
Под некоторыми, Алена Игоревна подразумевала, конечно, заведующего труппой, который не скрывая энтузиазма, призывал Генриха Робертовича к принятию самых решительных мер.
– Немыслимая выходка! – кричал Иван Яковлевич в кабинете главного режиссера тем же вечером. – Обоих наказать вплоть до увольнения, иначе завтра актеры пойдут стенка на стенку. Вы только послушайте, что происходит: Киреева запустила в гримершу щипцами для завивки, Николай Андреевич играл последний спектакль в невменяемом состоянии, Тихомиров ставит перед фактом, что уезжает сниматься… – он развел руками пытаясь показать размеры надвигающейся катастрофы. – Я считаю, что надо принимать самые решительные меры.
Генриху Робертовичу были неприятны эти разговоры и он не видел никакой катастрофы, ибо проработал в театре не один десяток лет и видел всякое, но и возразить заведующему труппой было нечем – дисциплина в театре и впрямь хромала. Причем хромала на обе ноги и иногда просто-таки падала. Но на помощь ему пришла Вероника Витальевна, которая хоть и не претендовала на решение кадровых вопросов в театре, но сейчас, абсолютно к месту вспомнила, что увольнение и прочие кары для работников театра – это, все-таки её прерогатива.
– Подождите, Иван Яковлевич. – сказала она мягко но веско. – Давайте не будем горячиться. С Анечкой Киреевой я поговорила, она уже принесла свои извинения и конфликт можно считать улаженным тем более, что она не попала. Тихомиров о съемках давно предупредил и обговорил это и со мной, и с Генрихом Робертовичем и мы считаем, что пусть он едет сниматься – это принесет пользу театру. А Николай Андреевич… Ну, в первый раз что ли? Тем более, что спектакль прошел очень хорошо.
Иван Яковлевич хотел бы возразить, но побоялся. Он тонко чувствовал, когда стоит возражать начальству, а когда это делать было опасно и по глазам директора театра понял, что она имеет аргумент, который сведёт на нет весь пафос его выступления.
– И наконец, – продолжала Вероника Витальевна. – Щипцы, пьянство Николая Андреевича, съемки Тихомирова – это, в конце концов, внутренне дело театра. А вот увольнение двух актеров плотно занятых в репертуаре – это уже ЧП. И если про это ЧП узнают в департаменте … – она выразительно приподняла брови. – То могут начаться вопросы. Плюс, их надо будет заменять, а заменить их быстро не получится. Мы, знаете ли не в Москве и к нам народ не рвется. А если и приезжают, то им требуется жилье. Это все потребует времени, а у нас сейчас не та ситуация. У нас, я вам хочу напомнить – ремонт. И мы с Генрихом Робертовичем в мэрию ходим, как на работу и этот скандал совсем будет не кстати.
Конечно, все эти аргументы были обращены скорее не к заведующему труппой, а к главному режиссеру, который никого увольнять и не собирался. Но и Ивану Яковлевичу намекнули, чтобы он оставил все свои надежды на месть за разобранную машину и не вздумал поднимать шума, который может негативно отразиться на репутации театра и его добрых отношениях с департаментом культуры. И как не хотелось старому работнику культуры вставить какое– нибудь колкое замечание о слишком лояльном отношении директора к некоторым актерам, о недопустимости потворствовать своим любимчикам, но сделать он этого не рискнул, потому что тоже работал в театре не первый год и за место свое держался крепко.
– В самом деле, – заговорил наконец главный режиссер. – Что, собственно, произошло? Два актера поспорили на репетиции, наставили друг другу синяков. Я не собираюсь этим заниматься. Объявите выговор, наконец, если считаете нужным. Хотя я большой проблемы не вижу. Они взрослые люди, пусть сами разбираются.
И приняв решение, Генрих Робертович, вновь вернул себе хорошее настроение.
– Вы знаете о чем я подумал? – спросил он, обращаясь к заведующему труппой и директору. – Думаю, что нужно ставит Два Брата Лермонтова. Обязательно нужно. И раз Тихомиров уезжает на съемки, то на главные роли назначать этих двух дебоширов.
От этого заявление настроение
