Желая покончить с кризисами, которые только усугублялись в течение двух последних веков, царская власть не раз обращалась к практике проведения целого ряда амнистий. Самый древний из подобных декретов был обнародован Птолемеем V Эпифаном в 186 году. Тем самым он желал покончить с печальными последствиями великой гражданской войны, которая опустошала страну на протяжении большей части его царствования. Наиважнейшим и самым известным стал декрет Птолемея VIII и его двух жен, объединившихся после бесконечной династической войны (с 132 по 119 год). Вот несколько отрывков из этого документа:
«Царь Птолемей (VIII), царица — сестра Клеопатра (II) и царица — супруга Клеопатра (III) объявляют всем своим подданным об амнистии по любым проступкам, преступлениям, обвинениям, осуждениям и правонарушениям всех видов, совершенным до 9 числа месяца Формутия 52 года (28 апреля 118 года), за исключением убийств и святотатства.
Они объявляют, что воры, беглецы, а также виновные в других правонарушениях должны будут вернуться к местам своего проживания и приняться за мирный труд. Они смогут вернуть себе свое добро, конфискованное у них за проступки, но лишь в том случае, если оно еще не будет к тому времени продано».
Наряду с многочисленными мерами по возвращению долгов и уплаты налогов также предпринимались действия по пресечению злоупотреблений лицами, обладавшими публичной властью. Некоторые пункты касались местных храмов:
«И они утвердили, что священная земля и доходы, принадлежащие храмам, остаются в их распоряжении и что храмы будут продолжать получать апомойру (прибыль), которую по обычаю они получают с виноградников, садов и других земель [и они утвердили, что расходы на захоронения (быка) Аписа и (быка) Мневиса будут покрываться доходами царского двора, как и в случае со священными персонами…].
И они установили, что стратеги и другие подданные не смогут принуждать никого из жителей страны работать на себя, а также не смогут силой отбирать скот для своих собственных нужд. […]
И что ни стратеги, ни представитель царской семьи, ни города, ни храмы не смогут ни под каким предлогом никого арестовать из-за долга, ссоры или частного дела, ни посадить в тюрьму. Только в том случае, если они кого-то обвиняют, должны предоставить обвинение в магистрат, существующий в каждом номе, и обязаны придерживаться решения, принятого по существующим правилам и декретам».{38}
Даже название этих мер — филантропиа — обозначает настроение, в котором подобные меры были достигнуты. По ту сторону практических интересов царской династии, направленных на восстановление доверия через уплату долгов, эти декреты позволяли правителям Эвергетам выступить в роли благодетелей человечества и продемонстрировать свою любовь за счет уступок храмам.
Путешествия по провинцииДовольно часто царская семья покидала александрийские дворцы для того, чтобы оказаться в хоре в качестве обыкновенных владельцев своего домена, уважая, однако, старое табу, которое запрещало фараонам переправляться по Нилу во время половодья и соответственно, ограничивало их возможности предпринимать поездки на Юг до четко обозначенного времени года.{39} Эти путешествия, о которых оповещалось заранее, всегда сопровождались различного рода слухами, даже если не было точно известно, воспользуются ли правители великолепной таламегой. Это был настоящий плавучий дворец, сконструированный еще для Птолемея IV! Однако внушительные размеры и скромные судоходные характеристики этого пышного сооружения сводили практически на нет его навигационные способности. Таким образом, использование корабля ограничивалось короткими экскурсиями по озеру Мареотис или же по каналу, ведущему в Каноп. Как раз такая поездка и становилась единственной возможностью для местного населения, египтян или греков, обосновавшихся в провинции, наблюдать царя-фараона и его супругу — настоящих живых богов, чье появление пробуждало надежду у большинства и недовольство у некоторых. На самом деле, народный энтузиазм скорее был плодом наивного восхищения перед помпезностью кортежа, нежели убежденностью в том, что правители пришли как поборники справедливости воздать каждому по заслугам.
Эта вера в царскую милость проявлялась несколько иначе. Она воплощалась в лавине жалоб и ходатайств, поступающих на имя царя. Все документы просматривались и лаконично подписывались. Затем их передавали огромной армии секретарей, являвшихся неотъемлемой частью царского кортежа. Эти жалобы подавались как от отдельных лиц, жреческих коллегий, так и от целых профессиональных групп. Примером тому может служить просьба, поданная от жрецов храма Хнума, находившегося в городе Элефантине. Это ходатайство было передано Птолемею IX во время путешествия царя в сопровождении своей бабушки и матери в 115 году.{40} Таким же образом царь возлагал на себя все обязанности великого фараона, торжественно открывая священный храм, работы над которым закончились как раз во время его путешествия. Это был Птолемей VIII, освятивший храм в Эдфу 10 сентября 142 года. Помимо подписания распоряжений царь мог отслеживать работы по строительству, как это делал Птолемей II в храме священного овна в Мендесе.{41} Любые поводы были хороши для того, чтобы продемонстрировать интерес, который проявлял царь к местным культам, даже если совершаемые ритуалы проходили на незнакомом ему языке и тем самым могли поставить его в затруднительное положение, которое сопоставимо только с тем, что мог бы испытывать британский король во время приветственной церемонии, устраиваемой в его честь африканским племенем! Так, пожалуй, выглядел Птолемей VI в Фивах, вводя в храм Амона нового быка Бухиса, священного животного бога Монту, во время своего путешествия по Верхнему Египту в 157 году.{42}
Царская жизньНесмотря на нечаянную удачу создатель новой династии Птолемей I вел жизнь строгую и простую. Его долгая служба, проходившая во время военных кампаний Филиппа II и Александра, не располагала к ведению роскошного образа жизни. Такого положения вещей он продолжал придерживаться и тогда, когда стал правителем Египта, и даже тогда, когда он присвоил себе царский титул. Однако с его преемниками ситуация складывалась полностью противоположная. Его сын Птолемей II, утверждая культ обожествленных правителей, должен был отличаться от простых смертных абсолютно другим образом жизни. Поэтому интерьер его дворца был пышно декорирован редчайшими для того времени материалами: мрамором, алебастром, порфиром. Постепенно Птолемей II ввел торжественные царские ритуалы, тщательно имитирующие восточные традиции, которые со временем стали управлять жизнью «друзей», соратников и советников царя, а также огромным количеством его слуг. Вначале царь отличался от остальной знати только ношением диадемы (при этом не было никакого различия в одежде), так называемой тении — простой ленты, повязанной вокруг головы, которая являлась традиционным и священным символом царской власти в Македонии. Вскоре облачение в дорогие одежды во время многочисленных пиров, задававших определенный ритм жизни двора, стало правилом для царя. Изобилие и утонченный вкус подаваемых на этих торжествах блюд были составной частью богатства царя, специально выставленного для гостей и послов. Царь и царица иногда своим собственным видом демонстрировали благосостояние, а их отчеканенное на монетах изображение часто сопровождалось символическим рогом изобилия. Тогда как внешние границы Египта ослабевали, правитель династии Лагидов требовал все больше и больше так называемой трифе («пышности»), отождествлявшей царя с Дионисом. Такая жизнь не переставала шокировать римлян, еще к тому времени руководимых суровой моралью mos maiorum («обычаи предков»). Так, когда Сципион Эмилиан, еще к тому времени находившийся под впечатлением своей победы над Карфагеном, высадился в Александрии в 139 году, он был принят Птолемеем VIII, потерявшим всяческие формы из-за «жирности и необъятности своего живота, который он с трудом мог охватить руками. Одет он был в ниспадающее до самых ступней платье с рукавами до запястий».{43}
Другой автор добавляет: «Свои объемы царь подчеркивал ношением чрезмерно вызывающего костюма. Казалось, он старался продемонстрировать другим то, что любой приличный человек на его месте пытался бы спрятать».{44} Это длинное платье придавало правителю сходство с богом Дионисом, что он подчеркивал еще и ношением лаврового венка. Для римлян такой вид Птолемея был ужасен. Но сам «повелитель Верхнего и Нижнего Египта» никак не мог этого понять и только еще более настойчиво пытался продемонстрировать свое почтение, выставляя перед ними великолепие и пышность собственной персоны, которые должны были отождествляться со сказочным богатством Египта.{45}
