Когда Шейн стянул с себя трусы, Дженни, увидев всю меру его желания, едва смогла сдержать изумленный возглас. («Нет, определенно он слишком много времени проводит с лошадьми!» — подумала она и сама ужаснулась своей мысли.)
Но потом Шейн опустился и прижался своей плотью к ее животу, и весь ее юмор улетучился, уступив место неуемному желанию. Но даже сейчас, на пике страсти, какой-то тоненький голосок внутри ее пищал: не надо, не надо, не надо… Она не хотела впускать этого мужчину в свою жизнь. Не хотела скучать по нему, когда уедет отсюда. Как будто две злые собаки сцепились насмерть внутри ее. Одна говорила: назад! — а другая не менее настойчиво требовала: давай, вперед! доверься ему! отдайся! он тебя не обидит!
Шейн раздвинул ее ноги своими коленями. Все! Если она пустит его внутрь, понятно, какая собака победит, но… Шейн подсунул ладони под ее ягодицы, и она сама приподнялась навстречу. Не переставая целовать, он медленно вошел в нее, и сомнения Дженни уступили место плотским восторгам. Она чувствовала, как он наполняет ее; слезы потекли по вискам. Такого еще не было, такого она не испытывала. Они двигались вместе, как одно существо, какие-то резкие звуки исходили из его нутра, и толчки становились все глубже и глубже. Дженни ощущала себя на качающихся волнах; волны колебались, поднимали со дна ее души чувства, о которых она и не подозревала. Она хотела закричать, открыла рот, но ни единого звука не вышло.
Наконец она затихла, просто лежала под ним, не имея более сил встречать его движения, но тут почувствовала в нем новую силу и новую твердость.
Он прижался к ней теснее. Оба тяжело дышали, оба были мокрые от пота — от огня камина и огня желания. Дженни обняла его руками и крепко держала, желая продлить мгновение…
Шейн разглядывал спящую Дженни. Раньше, до их близости, у нее между бровями всегда была тонкая морщинка, теперь она разгладилась. Что бы ее ни волновало, сейчас все отброшено, хотя бы временно. Он провел указательным пальцем по носу и губам, и Дженни, еще не открывая глаз, потянулась. Он шепнул ей на ухо:
— Я принесу одеяло. Сейчас вернусь.
Взглянув на узкий матрас Джоша, Шейн подумал, не утащить ли его в парадную столовую, но не стал беспокоить Дженни, взял только простыню и подушку и поспешил лечь с ней рядом.
Осторожно подсунул ей подушку под голову, заглядывая в лицо и стараясь понять, спит ли она. Казалось, спит… Но вот она повернула голову в его сторону, улыбнулась и погладила его по щеке.
Шейн открыл было рот, но не нашел слов, чтобы выразить свои чувства. Что произошло между ними? Это, конечно же, не было простым соитием. В своем воображении он уже видел ее садящейся на самолет, уже ощущал острую, почти физическую боль расставания… Дженни вдруг села и обвила руками его шею, как будто думая о том же.
Долго они сидели так, обнявшись, упершись лбами, раскачиваясь из стороны в сторону. Только завывания ветра нарушали тишину, заставляя их теснее прижиматься друг к другу. Потом губы их вновь соединились, и руки Шейна опять пошли обходом по знакомой территории, с восторгом узнавая равнины, холмы и впадины ее гибкого молодого тела. Невероятно, как сильно он хотел эту женщину!
Как и от первого раза, у него закружилась голова. Им было хорошо и удобно вдвоем, как будто они провели в объятиях друг друга всю жизнь. Они не испытывали ни стеснения, ни застенчивости, их тела общались открыто и свободно.
И третий раз был таким же ярким.
Наконец Шейн перекатился на бок и громко вздохнул. Он взглянул на едва мерцающие угольки в камине и подумал, что эти почти полностью сгоревшие поленья чувствуют себя сейчас так же, как и он. Собрав последние силы, он переборол разлившуюся по телу лень, на четвереньках дополз до поленьев, вернулся, уже передвигаясь на одних коленях (руки были заняты дровами), и разложил несколько штук на тлеющих углях. Шумно, но бессистемно подул несколько раз и, когда пламя ожило, лег рядом с Дженни.
Они тотчас заснули, не выпуская друг друга из объятий, и проспали так до тех пор, пока от поленьев вновь не остались одни угольки. Шейн почувствовал, как Дженни пошевелилась во сне.
— Тебе не холодно? — спросил он, натягивая на нее одеяло.
— А ты хочешь что-то предложить? — вопросом на вопрос ответила она.
— Хочу. Например, я сейчас встану и разведу большой огонь. Ночь будет долгая и холодная. — Он встретился с ней глазами. — Так ты, может быть, и есть хочешь?
— Умираю с голоду.
— Я тоже.
Дженни надела свитер, джинсы и босиком прошлепала на кухню.
Когда она вернулась с подносом, в очаге весело трещали поленья, было уютно и тепло. Шейн уже оделся. Они сели на подушки у огня и принялись есть с таким аппетитом, будто голодали несколько дней. В какой-то момент Шейн отважился искоса посмотреть на Дженни. Она выглядела довольной, улыбалась, и тревожная морщинка между бровями разгладилась.
— Что? — спросила она.
— Вот так ты очень красивая, — тихо сказал он.
— Вот так?
— Да. Без маски. — Когда слова эти были произнесены, он понял свою ошибку, и выражение его лица изменилось.
— Без какой маски? — Она вытерла губы и пальцы бумажной салфеткой и бросила ее в огонь.
— Без той самой, которую ты только что надела.
Морщинка между бровями снова появилась, и он пожалел, что стал этому причиной. Слишком рано решил, что игра закончена, что они могут быть откровенны друг с другом.
Несколько минут они молча сидели рядом, глядя на огонь. Наконец Дженни нарушила молчание. Постепенно, по мере того как она осознавала важность своих слов, уверенность пришла к ней.
— Мой отец… — она сделала паузу, как бы раздумывая, что сказать дальше, — ну, ты, наверное, знаешь, что он был из племени сиу.
Шейн сидел не двигаясь и почти не дыша.
— Мама встретила его здесь, в Монтане. Они поженились и сразу же уехали в Детройт. Она была уже беременна, когда он объявил, что ему надо съездить навестить больного отца, при смерти… И исчез. Никогда потом не звонил маме, не приезжал.
Шейн погладил ее по спине. Ему хотелось задать несколько вопросов, но он промолчал, решив дать ей высказаться.
— Мама говорила, — продолжала Дженни, — что его родители не одобряли этот брак… потому что она была белая и дети не будут знать его прошлого, да и вряд ли оно им понравится.
Шейн обратил внимание, что Дженни употребляет слово «его», а не «их», и ему не понравилось это. Он любил Бака, как своего собственного отца, и ему хотелось, чтобы Дженни узнала сиу так же близко, как он их знал. Хотя Шейн и понимал, что невозможно сразу вылечить рану от многолетней глубокой обиды.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
