11
Как-то, возвратившись из школы домой, Ринтын увидел около яранги привязанных собак. Это была чужая упряжка. Ринтын хорошо знал всех собак стойбища. "Должно быть, гость приехал", — подумал он.
Мать высунула голову из полога:
— Ринтын, накорми собак гостя.
Упряжка состояла из отборных, но усталых собак: наверно, путь был не близкий. Но кто же гость? Не тот ли самый Таап, о котором часто упоминали и Гэвынто и мать? По их словам, Таап был их близкий друг и лучший каюр на всем побережье от Улака до Въэна. А быть может, и не он. С тех пор как отчим Гэвынто стал председателем колхоза, к нему часто наезжали незнакомые люди, имевшие с ним какие-то дела.
Ринтын накормил собак и вполз в полог. Под меховым потолком плавал густой табачный дым. В нос ударил спертый запах спирта.
Когда глаза привыкли к тусклому свету, Ринтын разглядел незнакомца. Он был в одной набедренной повязке, и его рука лежала на спине сидящей рядом матери. Напротив мотал головой пьяный отчим. Когда отчиму удавалось приподнять от груди голову, он кричал и лез целоваться к гостю:
— Ты мой лучший друг! Таап! Как хорошо, что ты приехал!
Таап слегка отворачивал лицо и тихо говорил:
— Ну, ну… Выпей лучше…
— Ты добрый и хороший друг… — продолжал бормотать Гэвынто, — ты единственный оставшийся у меня друг…
Гость заметил Ринтына.
— Твой сын? — спросил он у Арэнау.
Мать едва кивнула головой: она была тоже пьяна.
Таап пододвинулся к Ринтыну, приподнял ему подбородок и со сладенькой улыбкой спросил:
— Хочешь, чтобы я был твоим отцом?
Ринтыну от этих слов стало так гадко и противно, что он не выдержал, бросился вон из яранги.
В ту ночь он остался у дяди Кмоля. И так каждый раз, когда приезжал Таап, Ринтын уходил. Он не мог без отвращения вспоминать слова гостя: "Хочешь, чтобы я был твоим отцом?" В них было что-то липкое, неприятное, которое трудно стряхнуть с себя.
12
Ринтына давно тянуло поближе посмотреть на этот маленький круглый домик, чем-то похожий на ярангу. Он стоял в двух километрах от полярной станции. Крыша домика была покрыта позеленевшими медными листами, из стен торчали такие же медные шляпки гвоздей. Ринтын вынул нож и поскреб зеленый налет.
— Что ты делаешь, мальчик?
Ринтын выронил от испуга нож.
Над ним склонилась Лена — радистка полярной станции. Как она сюда попала?
Лена нагнулась и подняла нож. Повертев его в руках, она вздохнула:
— Ну что за люди! Разве можно давать таким малышам ножи? Пойдем-ка со мной.
Девушка взяла Ринтына за руку и повела за собой. Ринтын еще не успел опомниться от испуга и покорно последовал за ней.
— Ты знаешь, что этот дом нельзя трогать железными вещами?
Ринтын помотал головой.
— Потому его далеко и выстроили, чтобы поблизости никакого железа не было. Называется дом — магнитная обсерватория. Запомни это, мальчик, раз и навсегда.
Ринтын молча кивнул.
Они шли вдоль замерзшей лагуны, мимо вылезших на берег, занесенных снегом льдин. Можно было удрать по льду, но Лена крепко держала за плечо Ринтына.
— Хорошо, что не увидел тебя Анатолий Федорович… Он бы задал тебе! — не то шутя, не то серьезно сказала девушка.
На полярной станции Лена провела Ринтына в свою комнату.
Мальчик остановился на пороге, пораженный необыкновенной, никогда не виданной им чистотой. Вдоль одной из стен стояла узкая железная кровать — вся белая, а у противоположной стены стоял деревянный, покрытый белым чехлом диван. На него и усадила Ринтына Лена.
"Когда я встану, на белом, наверное, останется грязное пятно", — думал Ринтын, разглядывая висевшую на стене фотографию толстощекой девочки.
— Это я маленькая, — с улыбкой сказала Лена, перехватив взгляд мальчика. — Похожа?
— Да, — ответил Ринтын, не находя никакого сходства между фотографией и самой Леной.
Девушка взяла стоявшее на столике зеркало и начала расчесывать свои мягкие и тонкие светлые волосы. Она видела в зеркале Ринтына и улыбалась ему. Вдруг она нахмурилась, подошла к мальчику и, дотронувшись белым пальцем до его щеки, спросила:
— Ты сегодня умывался?
— Нет, — ответил Ринтын.
— А почему?
— Теперь каникулы, — удивился непонятливости девушки Ринтын. — В школу не ходим.
Лена задумалась. Видно, она не ожидала такого ответа.
— В таком случае раздевайся, и пойдем мыться, — сказала она.
Ринтын похолодел от ужаса. Как же это — раздеваться?
— Ну что? Снимай кухлянку, — сказала девушка, держа в одной руке полотенце и мыло.
— Я лучше пойду домой, — тихо сказал Ринтын.
— Нет. Пока я тебя не помою и пока ты мне не пообещаешь умываться каждый день, не отпущу, — решительно объявила Лена и стала около двери.
— Я раздеться не могу… У меня рубашки нет, — еле слышно пролепетал Ринтын. У него даже слезы навернулись на глаза.
Лена присела перед ним на корточки.
— У тебя нет рубашки? А кто у тебя отец? Не Гэвынто ли? — спросила Лена, и ее лицо помрачнело.
Ринтын уже давно замечал: стоило когда-нибудь в разговоре упомянуть отчима, как на него оглядывались, и в этих взглядах Ринтын ясно видел жалость. Он слышал, что в колхозе по вине отчима плохо идут дела. Приезжали районные начальники в кожаных пальто и подолгу сердито говорили с Гэвынто. В стойбище среди членов артели чувствовалось какое-то напряжение, все чего-то ждали…
Лена принесла большой зеленый таз с водой.
— Теперь снимай, брат, кухлянку. Не стесняйся.
После мытья Лена вытащила из чемодана белую блузку с широкими рукавами и стеклянными пуговицами. Девушка обрядила Ринтына в блузку и подвела к зеркалу. Из зеркала на него смотрел незнакомый мальчик в нарядной белой рубашке с пузырчатыми, как у уккэнчина,[9] рукавами. Ринтыну раньше никогда не приходилось носить что-либо подобное. Материал, из которого была сшита блузка, был какой-то особенный, гладкий, как будто по телу мальчика потекли прохладные, приятные струи.
Девушка ножницами подправила Ринтыну волосы и, полюбовавшись на него издали, сказала:
— А теперь можно пойти покушать.
В большой столовой, которую полярники называли кают-компанией, за длинным обеденным столом сидели несколько человек. У окна, в конце стола, загораживая широкой спиной свет, сидела очень полная женщина с напудренным лицом и накрашенными губами. Ринтын ее узнал: она несколько раз приходила в стойбище, и все называли ее женой начальника полярной станции. "Точно кровь пила, — подумал Ринтын, взглянув на ее губы. — А лицо как у пекаря дяди Павла".
— Леночка, опять опаздываешь, — сказала толстая женщина. — Анатолий Федорович где?
— Анатолий задержался в обсерватории. Обещал скоро прийти, — ответила Лена. — А это мой маленький друг. Как тебя зовут, мальчик? — обратилась она к Ринтыну.
— Ринтын…
— Какой хорошенький! — всплеснула руками жена начальника. — Вот уж не думала, что чукчи могут быть такими симпатичными!
Лена посадила Ринтына рядом с собой. На столе было много вкусных вещей. Глаза у мальчика разбежались: всего, что здесь было наставлено, он не только никогда не ел, но и никогда не видел.
Вошел Анатолий Федорович.
— Смотри, Толик, какой у Леночки гость, — сразу же обратилась к нему жена начальника полярной станции.
Лена, искоса поглядывая на замиравшего от страха Ринтына, рассказала, как она его застала с ножом у домика магнитной обсерватории.
Когда отяжелевший от непривычной еды Ринтын слез с высокого стула, к нему подошел Анатолий Федорович и, подавая руку, серьезно сказал:
— Будем друзьями, Ринтын.
Ринтын почти каждый день стал бывать на полярной станции. Если Лены не было дома, в ее чистенькой маленькой комнате, мальчик знал, куда идти: в радиорубку. В комнате, наполненной писком и таинственным миганием зеленых огоньков, Ринтын чувствовал себя в другом мире, на перекрестке невидимых путей, где навстречу друг другу со всех концов земли мчались новости на непонятном, птичьем языке. Ринтын любил слушать Москву. Почему именно Москву, он и сам не мог бы сказать. Просто однажды Лена включила приемник, и, когда комната радиорубки наполнилась звоном кремлевских курантов, она сказала:
