Совершенно невероятен и даже смешон рассказ о том, что одной томской мещанке старец назвал себя «залетным воробышком, царским властелином». Так же малоправдоподобен рассказ, якобы со слов самого Хромова, о том, что последний накануне смерти Федора Козьмича прямо спросил старца: «Молва носится, что ты, дедушка, не кто иной, как Александр Благословенный. Правда ли это?» И старец ответил: «Чудны дела твои, Господи, нет тайны, которая бы не открылась». А в день смерти сделал будто бы полупризнание: «Панок, хотя ты знаешь, кто я, но ты меня не величь, схорони просто». По другому варианту, Хромов спросил старца: «Вы, батюшка, — государь Александр, скажите, как это свершилось». И Козьмич резко остановил назойливость Хромова: «Оставь. Я знаю: Александр — вещь высокая».
Старец внушил к себе такой почтительный страх, что Хромов едва ли осмелился бы поставить вопрос так открыто. Кроме того, невероятно, чтобы о такой исключительной беседе он забыл упомянуть в своих «Записках». Мало того, этот рассказ противоречит «Запискам» Хромова, который передает дело иначе: и перед смертью Федор Козьмич не открыл своей тайны. Заметив, что старец болен и жизнь его угасает, Хромов просил благословения у старца; при этом на просьбу жены Хромова: «Объяви хоть имя своего ангела» — старец дал неизменно уклончивый ответ: «Это Бог знает». А еще раньше он просил Хромова: «Панок, ты меня не величь», то есть не хорони пышно. В этой передаче многознаменательная фраза «хотя ты знаешь, кто я» отсутствует, что, конечно, более правдоподобно. Раз только Федор Козьмич сказал о себе определенно: «Я не монах», но это, разумеется, не указание на то, кем он был.
В январе 1864 года Федор Козьмич очень сильно заболел и стал заметно слабеть. За день до кончины он сам почувствовал ее, заметив Хромову: «Видно, близок конец». 20 января в продолжение всего дня Хромов и другие посещали старца. Видно было, что он боролся со смертью. Когда все посторонние вышли, старец, указывая на висевший на стене маленький мешочек, сказал Хромову: «В нем моя тайна». 20 января 1864 года старец скончался, унося тайну своего происхождения в могилу, и «никому на спрос не сказал, кто он был».
После смерти старца в его келье осталось несколько вещей: пострадавшая от времени икона Почаевской Божьей Матери в чудесах с инициалом «А», еле заметным, но которому придавалось особое значение, суконный черный кафтан, деревянный посох, чулки из овечьей шерсти, кожаные туфли, две пары рукавиц из черной замши и черный шерстяной пояс с железной пряжкой. Все остальное в келье — новейшего происхождения, в том числе много икон, пожертвованных почитателями, и два портрета Александра 1; один изображает его в коронационном облачении, другой — копия с известной работы Доу. Лет десять с лишком тому назад некоторые из вещей Федора Козьмича были похищены. Ввиду незначительной ценности вещей самих по себе почитатели Козьмича убеждены, что похищением руководила влиятельная рука и что похищенные предметы якобы проданы по весьма высокой цене за границу. В настоящее время из вещей старца сохранились деревянный посох и складной аналой. Для исследователя некоторую ценность могут представлять только рукописные остатки старца, но о них будет речь ниже.
Среди рассказов о старце особое место занимает его тесная дружба с молодой девушкой Александрой Никифоровной, которая сделалась его первою любимицею. Целые дни проводила она у него, исполняя его поручения, сопровождала его во время прогулок, чинила его платье, а впоследствии, когда старец несколько лет жил в Зерцалах, навещала его и там почти ежедневно, ночуя около его кельи и вообще всевозможными способами оказывала ему свое расположение. Рассказы о жизни в России, о святых местах, монастырях, великих подвижниках и богатствах лавр сильно заинтересовали молодую девушку. Федор Козьмич, по ее словам, знал решительно все монастыри и лавры и рассказывал о них с такими подробностями и так увлекательно, что, воодушевляемая рассказами старца, девушка однажды категорически заявила о своем непременном желании отправиться в Россию на богомолье. Ей в это время было более двадцати лет от роду. Федор Козьмич составил ей подробный план путешествия, указал на лиц, гостеприимно принимающих странников, надавал всевозможных советов и в 1849 году благословил свою любимицу на дальнее богомолье. Собираясь в дорогу, она интересовалась: «Как бы мне увидеть в России царя». — «А разве тебе хочется видеть царя?» — «Как же, батюшка, не хочется, все говорят: царь, царь, а какой он из себя, и не знаешь». — «Погоди, — заметил ей на это старец, — может быть, и не одного царя на своем веку увидеть придется. Бог даст, и разговаривать еще с ним будешь, и увидишь тогда, какие цари бывают».
Александра Никифоровна благополучно добралась до Почаевского монастыря, где, по указанию Федора Козьмича, разыскала одну «добрую гостеприимную графиню», которая заинтересовалась прибывшей из дальней Сибири молодой странницей. Графиня эта была женой графа Дмитрия Ерофеевича Остен-Сакена. С нею через несколько дней Александра Никифоровна отправилась в Кременчуг, где Остен-Сакен жил в это время со всем семейством и лечился от полученной им в Венгрии раны. Граф и его семейство с большим радушием приняли молодую странницу и с любопытством расспрашивали ее о сибирской жизни. Гостеприимные хозяева уговаривали ее погостить у них несколько месяцев. Как раз осенью 1849 года в Кременчуг прибыл император Николай Павлович и остановился в доме графа Остен-Сакена, где, конечно, увидел и сибирячку; он подробно расспрашивал ее о сибирской жизни: «Сколько у них поп за свадьбы берет, и как себя девушки ведут, и чем народ занимается, и что ест».
«Многое кое о чем расспрашивал царь, — передает Александра Никифоровна, — и все я ему спроста-то порассказывала, а они (государь и граф) слушают да смеются. Вот, говорит государь Остен-Сакену, какая у тебя смелая гостья-то приехала. — А чего же мне, говорю, бояться-то, со мной Бог, да святыми молитвами великий старец Федор Козьмич. А вы все такие добрые, ишь как меня угощаете. Граф только улыбнулся, а Николай Павлович как бы насупился». Уезжая, Николай приказал Остен-Сакену дать Александре Никифоровне записку-пропуск, сказав ей: «Если ты будешь в Петербурге, заходи во дворец, покажи ту записку и нигде не задержат, — ты рассказала бы мне о своих странствованиях, — и добавил: — Если тебе в чем будет нужда, обратись ко мне, я тебя не забуду». Записку она от Сакена получила, хотя ею и не воспользовалась.
В 1852 году Александра Никифоровна возвратилась на родину, где ожидал ее с нетерпением старец. «Долго обнимал меня Федор Козьмич, — рассказывает она, — прежде чем приступил ко мне с расспросами о моих странствованиях, и все то я рассказала ему, где была, что видела и с кем разговаривала; слушал он меня с вниманием, обо всем расспрашивал подробно, а потом и сильно задумался. Смотрела, смотрела я на него, да и говорю ему спроста: «Батюшка, Федор Козьмич, как вы на императора Александра Павловича похожи!» Как я только это сказала, он весь в лице изменился, поднялся с места, брови нахмурились, да строго так на меня: «А ты почем знаешь? Кто это тебя научил так сказать мне?» Я и испугалась. «Никто, — говорю, — батюшка. Это я так спроста сказала; я видела во весь рост портрет императора Александра Павловича у графа Остен-Сакена, мне и пришло на мысль, что вы на него похожи, и также руку держите, как он»». Ничего не сказал ей на это старец, повернулся только и вышел в другую комнатку и, как она увидела, обтер рукавом своей рубашки полившиеся из глаз его слезы.
Около пяти лет прожила она возле старца, продолжая по-прежнему окружать его нежной и бескорыстной заботливостью. В свою очередь, и старец относился к ней как к родной дочери и руководил всеми ее поступками. С замужеством старец ее уговаривал не спешить: «За твою доброту Бог не оставит тебя, и царь позаботится наградить тебя за твое обо мне попечение». В конце 1857 года Федор Козьмич посоветовал ей снова отправиться на богомолье в Россию, в особенности настаивая на том, чтобы она побывала в Киево-Печерской лавре. «Есть там, — говорил он ей, — пещеры, и живет в этих пещерах великий подвижник старец Парфений (умер в 1864 году. — К. К.) и еще один старец Афанасий. Живут они: один — в дальних, а другой — в ближних пещерах, отыщи их непременно, попроси их помолиться за тебя, расскажи им о житье своем. В особенности не забудь побывать у Парфения. Если он спросит тебя, зачем ты пришла к нему, — скажи, что просить его благословения, ходила по святым местам и пришла из Красной речки; чтобы ни спрашивал он тебя, говори ему чистую правду, потому что великий это подвижник и угодник Божий. А что, Сашенька, ты меня не боишься?» — «Что же мне вас бояться-то, Федор Козьмич, ведь вы ласковы ко мне всегда были, да и других-то никого не обижаете». — «Это только теперь я с тобою такой ласковый, а когда я был великим разбойником, то ты, наверное, испугалась бы меня». При этом старец долго рассказывал о Петербурге, царе и войнах, которые так губят безвинный народ.
