Новое путешествие Александры Никифоровны протекало также благополучно. Из Петербурга при содействии генерала (фамилию его она забыла) ей удалось проехаться на Валаам на одном пароходе с императрицей Марией Александровной (женой Александра II), которая, узнав от своих фрейлин о том, что на пароходе находится молодая сибирячка, пригласила ее к себе и долго расспрашивала о Сибири. Наконец после долгих странствований добралась она и до Киева.
Здесь в скиту она отыскала старца Парфения. Схимник встретил ее очень сурово, но, узнав, откуда она, обласкал и благословил ее. «Зачем тебе мое благословение, — заметил он ей, — когда у вас на Красной речке есть великий подвижник и угодник Божий. Он будет столпом от земли до неба». Парфений долго расспрашивал о ее странствованиях, намерениях и жизни в Сибири. Узнав, что она желает поскорее вернуться на родину, он ее убедил не спешить.
Вскоре, по совету принявшего в ней участие архиепископа Тифлисского Исидора, Александра Никифоровна вышла замуж за майора Федора Ивановича Федорова. В Киеве она провела с мужем Пять лет, овдовела и воротилась на родину, где уже не застала в живых Федора Козьмича.
Привожу этот эпизод об Александре Никифоровне только потому, что ее судьбу многие защитники легенды считают, неизвестно почему, «сказочной» и, следовательно, лишним доказательством тайного могущества сибирского старца.
Хотя Федор Козьмич и считался человеком религиозным, но общая молва твердила, что он не причащался, отчего старец слыл «раскольником». Когда в 1859 году на заимке старец серьезно заболел, Хромов сообщил об этом епископу Парфению, и тот «велел предложить старцу исповедаться и приобщиться, — и будет ему легче». «Не угодно ли преосвященному, — ответил старец, — лично поговорить здесь со мной» Парфений согласился и приехал на заимку. Хромов с послушником остался в кухне, а епископ вошел в келью и говорил со старцем «около трех часов». О чем они беседовали, Хромову осталось неизвестным, но только на другой день Парфений сказал Хромову, что «жалеет: едва ли старец не в прелести, нужно молиться за него Богу», и передал Хромову слова старца, что ему «открыт день смерти и что удостоился видеть Святую Троицу и потому в прелести и приобщиться не желает». На другой день Хромов, будучи у старца, передал слова Парфения: «Преосвященный говорит, будто вы в прелести находитесь и не желаете приобщиться». — «Еще преосвященный мало знает, — с раздражением ответил старец, — хотя и учен, но не понимает. Я благодарю Царя Небесного и по великой Его милости вкушаю пищу», а позже прямо сказал Хромову: «Если сомневаешься, то выбрось меня больного на улицу». Есть и другие свидетельства, подтверждающие, что Федор Козьмич не причащался.
Впоследствии оказалось будто бы, что у Федора Козьмича были постоянные духовники: сначала протоиерей Красноярской кладбищенской церкви Петр Попов (потом епископ Енисейский Павел, умерший в 1880 году), затем в Томске — священник Николай Созунов. Однако нет уверенности, что указания на духовников не были вымышлены уже после смерти старца его почитателями. По словам юродивой Домны, в народе про старца шла молва, «что он раскольник и другой веры». Сектанты не без причины считают Федора Козьмича «своим» и даже посвятили ему несколько духовных стихов.
На все недоумения, почему он не причащался, Федор Козьмич туманно отвечал, что «он удостоен трапезы Божией каждодневно». По словам Хромова, старец имел видения: ему неоднократно являлись Матерь Божия, Спаситель, пресвятая Троица, св. Иннокентий, с которыми он вступал в беседу; однажды видел, как «тихим и тонким огнем горел лес, и не сгорал», видел вылетающих из огня голубей. Все это являлось ему не во сне: Спасителя он видел «зрительно», высокого роста, «тончавым», лицо неизреченной красоты, и слышал «изречения дивные и чудные».
Иногда же старца смущал сам сатана в виде страшного змия или являлся «нечистый дух». Федор Козьмич так описывает явление демона: «Да, панок, в этой келье уже два раза являлся нечистый дух. В первый раз я лежал на кровати. Смотрю в передний угол: на столе, облокотись, лежит старик. Я спросил: «Что за человек?» Оградил его крестом — отдалился с места. Я в другой раз, и он сейчас исчез. В другой раз лежу на печи, смотрю: идет человек средних лет, остановился по правой руке у скамейки. Я оградил крестом. Он вдруг исчез. А кажется бы: как попасть? Дверь и окно ограждены были. Да и тут прошел».
Отказ старца от причастия, мнение близко знавших его, что он находится «в прелести» или состоит в расколе, склонность его к уединенной созерцательной жизни, наконец, его «видения» — все заставляет предполагать, что Федор Козьмич хотя был религиозен, но, по-видимому, уклонялся от православия в сторону мистицизма.
Глава V. В защиту и против легенды
Перейдем теперь к рассмотрению доводов в защиту отождествления Александра I с Федором Козьмичом.
В борьбе противоположных мнений по вопросу о том, скрылся Александр из Таганрога или действительно умер, была сделана попытка решить спор одним ударом, путем указания на невозможность всякого сомнения в искренности некоторых письменных свидетельств тех лиц, которые не могли не быть посвящены в тайну отречения, если только она имела место.
Приводилось при этом немало писем Елизаветы Алексеевны, письмо камер-фурьера Даниила Бабкина, которые, казалось, подкупали своей искренностью. Таково, например, малоизвестное письмо Елизаветы Алексеевны от 21 ноября (в переводе):
«Что мне сказать вам, дорогая матушка! Только одно: что я самая несчастная из людей. Я молю Бога о помощи. Я молю эту ангельскую душу, которая теперь около Него, попросить ее для меня. Но, увы, у меня нет пока ни сил, ни мужества. Будь он здесь, он сумел бы помочь мне. Я лишилась всякой опоры, потеряла смысл моей жизни: с ним для меня все кончилось. Не думая, что он в опасности, но с тем чистым счастием, которое он всегда испытывал, совершая этот акт, он приступил (к принятию св. тайн. — К. К.) с полным сознанием и с ним же исповедовался. Но сквозь угасание, при котором уже не было и помину о его способностях, все-таки просвечивала его душа. Эта душа проявляла себя почти до самого конца. Потеряв способность понимать, он сохранял способность любить. О, Боже мой, Боже мой. Эти раздирающие душу воспоминания будут служить для меня пищей на всю мою жизнь. Да поможет вам Бог, дорогая матушка. У вас есть еще, что привязывает вас к жизни и составляет ваш долг. Да найдите вы в этом для себя силу и мужество».
Но эта попытка, перенося решение вопроса на психологическую почву, делала его решение субъективным, то есть ставила его в зависимость от душевных свойств исследователя. Как легко было и предвидеть, нашлись скептики, которым тон писем вовсе не показался искренним, а потому их и не убедил. Ясно, что этим путем следовать нельзя, и, чтобы убедить в правильности иного вывода, необходимо разобрать аргументы противной стороны.
Доводы в пользу того мнения, что Александр I действительно намеревался отказаться от престола и удалиться от мира, покоятся на перечислении случаев, когда император со дней своей юности высказывал такое намерение. Вспомним, что в течение тридцати лет Александр не раз заявлял подобное желание, не приводя, однако, его в исполнение, — и в царствование Екатерины, прочившей ему престол мимо отца, и в правление Павла, и, наконец, на закате своего царствования, когда более, чем когда-либо, проявлял он через Аракчеева и иных свою деспотическую волю. Теперь выяснено, что в характере Александра было стремление к позе, к красивой фразе. По мнению одного исследователя, целью всех этих заявлений о предстоящем отречении было показать, как мало дорожит он своим положением, и в то же время испытывать близких к себе людей, читать их сокровенные мысли, но «все это были одни слова, слова и слова».
Защищая мнение, согласно которому Александр действительно осуществил в Таганроге свое отречение от власти, забывают или не хотят заметить, что если Александр I и высказывал желание отказаться от власти, то вовсе не собирался кончить остаток своей жизни где-то в сибирской тайге, суровым отшельником-аскетом. Напротив, вслед за отречением от власти ему рисуется «уединенная жизнь на берегах Рейна» или «жизнь в Крыму частным человеком». Волконскому он прямо говорил: «И ты выйдешь в отставку и будешь у меня библиотекарем». Отшельникам библиотекари не нужны, — значит, Александр имел в виду не аскетический идеал Федора Козьмича, а довольно уютную, комфортабельную жизнь.
Тяжелая школа жизни, которую он прошел при своем отце (да и при Екатерине), обогатила его печальным опытом: как легко при всех дворцовых переворотах делается наследник престола естественным центром для всех недовольных режимом. Этим сознанием следует объяснить отмену Александром I закона Павла о престолонаследии с тем, что «наследник им назначен будет». Наивное возражение, что отмена эта вызвана надеждой Александра иметь детей, разбивается об упомянутый павловский закон, по которому сыновья Александра I и без того имели бы естественное старшинство перед Константином Павловичем. «Негласно Константин, правда, считался за наследника, но таковым он так и не был объявлен», пока сам наконец отказался от всяких прав на престол, после чего, только в 1823 году, Александр I написал манифест о престолонаследии, приказав положить его в запечатанных пакетах в Московском Успенском соборе, в Государственном совете, Синоде и Сенате. Вызывает удивление, что он обставил это глубокой тайной, но, в сущности, и здесь решимость императора при жизни не назначать себе наследника гласно осталась неизменной.
