Как «бродягу», не помнящего родства, суд приговорил Федора Козьмича к наказанию двадцатью ударами плетьми и к отдаче в солдаты «куда окажется годным», а в случае «негодности» — к отсылке в Херсонскую крепость, за неспособностью же к работам — к ссылке «прямо в Сибирь на поселение». Объявленным приговором Федор Козьмич «остался доволен», доверив за себя подписаться мещанину Григорию Шпыневу. Решение суда, однако, было возвращено пермским губернатором, предписавшим Федора Козьмина, как имеющего 65 лет от роду и, следовательно, неспособного ни к военной службе, ни к крепостным работам, сослать в Сибирь на поселение. 12 октября Федор Козьмич был наказан двадцатью ударами плетьми и на другой день отправлен в Сибирь. В Тюмень Федор Козьмич прибыл 7 декабря 1836 года в 44-й партии ссыльных, где числился под № 117. Он был назначен в разряд «неспособных» и отправлен на поселение в Томскую губернию 11 декабря в 43-й партии.
Вот те немногие официальные сведения о Федоре Козьмиче, касающиеся момента появления его в «поле зрения» исследователя. Вокруг этого «неизвестного бродяги» и сгустился потом покров таинственности, окруживший его рядом легенд, столь затруднивших путь исторических разысканий. Довольно большую биографию Козьмича по свежим еще воспоминаниям и рассказам очевидцев составил Мельницкий. Личность Федора Козьмича в ней остается загадкой.
Первоначально Федор Козьмич был приписан к деревне Зерцалы, Боготольской волости, куда прибыл вместе с 43-й партией ссыльных 26 марта 1837 года. Здесь он прожил около пяти лет, не привлекаемый ни на какие принудительные работы. Затем некоторое время он живет в Белоярской станице, уходит однажды летом в енисейскую тайгу на золотые прииски в качестве простого рабочего и снова возвращается в Зерцалы, где остается около шести лет, с тем чтобы в 1849 году поселиться около села Краснореченского на реке Чулыме.
С этого времени личность Федора Козьмича до известной степени становится центром внимания окружающих. Однако «никаких серьезных намеков на будто бы царственное происхождение» его ни самим Федором Козьмичем, ни его окружающими в это время не делалось. Народная молва считала его каким-то сосланным или добровольно оставившим свой пост митрополитом, хотя образ его жизни и не имел ни одной черты, заставлявшей предполагать в нем духовное звание. От Краснореченского Федор Козьмич уходит к деревне Коробейникам, откуда через три года вновь возвращается на Красную речку, и, наконец, в 1858 году 31 октября, уступая просьбам купца Хромова, Федор Козьмич переехал в Томск, в четырех верстах от которого на заимке Хромова и прожил до своей смерти.
По рассказам очевидцев, наружность Федора Козьмича производила внушительное впечатление. С видной фигурой, довольно высокого роста, широкоплечий, с высокой грудью, он имел серые глаза и чистое белое лицо с кругловатым подбородком. Кудрявые волосы на голове и длинная, немного вьющаяся борода, постепенно седея, к 1860-м годам покрылись уже «легкой желтизной» — признак старости. В общем лицо имело правильные и приятные черты. Традиция рисует характер Козьмича вспыльчивым, но считает старца добрым и мягким, однако последнее сомнительно, ибо дошедшие о нем сведения, и в особенности «Записки» преданного ему Хромова, дают иное представление. Резкие отзывы Федора Козьмича об епископе Пар-фении, подозревавшем в старце «прелесть», ответы Хромову («если хочешь, выбрось меня на улицу»), резкий, даже грубый ответ («я из публичного дома») любопытным купчихам, назойливо добивавшимся узнать его происхождение, и пр. свидетельствуют скорей об обидчивости и раздражительности Козьмича. Это был суровый, замкнутый человек, которого побаивались.
Рассказывают, что Федор Козьмич обладал выдающейся физической силой. При метании сена он одним взмахом бросал на стог целую копну сена, не опираясь концами вил в землю и приводя этим в удивление зрителей. Одежда его состояла из длинной холщовой рубахи, подпоясанной тонким ремешком, белых бумажных носков и кожаных туфель. Длинный черный халат, надетый поверх рубахи, а зимой старая сибирская доха с облинявшею шерстью дополняли его одежду. Отмечают в старце любовь к порядку и чистоте, хотя Хромов, напротив, сообщает, что «никто и никогда не видал, чтобы старец умывался, а только бывало в год два раза обмывал себе ноги». Жилищем ему служила обычно особая избушка или отдельная комната; летом иногда он проводил свои дни в лесу или на пасеке. Жесткая постель, без всякой подстилки, деревянный чурбан вместо подушки, две-три скамейки и небольшой столик составляли всю его аскетическую обстановку. В переднем углу висели образа Печерской Божией Матери, Александра Невского и другие, на столе — небольшое распятие и несколько книг религиозного содержания. Лубочных изданий не было.
Обычно питался он скромной пищей: ржаным хлебом и сухарями с водой, хотя от лепешек, пирогов, меда-рыбы или других приношений не отказывался. Одной из почитательниц он прямо сказал: «Я вовсе не такой постник, за какого ты принимаешь меня». Мясо ел он редко, любил жареные оладьи с сахаром, но извинял себя, говоря что «от таких оладей и сам бы царь не отказался». Вина он никогда не пил. Вставал старец рано; чем он занимался, никто не видал: дверь кельи оставалась постоянно закрытой. Твердые мозоли на его коленях, обнаруженные после смерти, красноречиво говорят о продолжительной молитве и земных поклонах. «Он всегда утаивался, — пишет Хромов, — разве когда-либо тихонько увидишь, что он молится Богу, но это случалось днем, ночью же никогда и никого к себе не принимал».
О посещении старцем церковной службы сведения противоречивы, но они единогласны в указании, что у себя в селе Козьмич у исповеди и причастия никогда не бывал, чем возбудил даже против себя негодование местного священника, подозревавшего в нем сектанта. Вполне точно установлено, что старец не принял причастия и перед смертью. На неоднократные предложения причаститься Федор Козьмич обычно отвечал: «Господь удостоил меня принимать эту пищу».
Влияние старца возрастало по мере того, как население имело все больше поводов и случаев оценить его достоинства. Переходя из деревни в деревню, Федор Козьмич всюду вносил культурное влияние интеллигентного человека. Наставления его, всегда серьезные и краткие, нередко были «прикровенны», говорились иносказательно, «так что едва были понятны тому, к кому относились». Он оказывал помощь больным, учил грамоте крестьянских детей, знакомил их с историей, географией, Священным Писанием. Сообщаемые им сведения были «чужды какой-либо тенденциозности», правдивы, ясны и, как свидетельствует его биограф, надолго сохранялись в памяти его учеников. С взрослыми Федор Козьмич также или беседовал на религиозные темы, или рассказывал о событиях из русской истории, особенно о военных походах и сражениях. В рассказах об Отечественной войне незаметно для себя самого он вдавался иногда в такие подробности, что вызывал «общее недоумение».
Любопытно, что Федор Козьмич обнаруживал немалое знание крестьянской жизни, отдавал предпочтение земледельцам, делал ценные сельскохозяйственные указания относительно выбора и обработки земли, устройства огородов и всякого рода посевов. Он объяснял «значение земледельческого класса в государственном строе, знакомил крестьян с их правами и обязанностями; учил уважать власть», но вместе с тем внушал и мысль о равенстве. «И цари, и полководцы, и архиереи — такие же люди, как и вы, — говорил он, — только Богу угодно было одних наделить властью великою, а другим предназначил жить под их постоянным покровительством».
По общим отзывам, Федор Козьмич оставлял в окружающих его впечатление человека образованного, по многим указаниям владевшего иностранными языками; но, кажется, под конец жизни старец несколько опростился и огрубел. Федор Козьмич вел обширную переписку с разными лицами чрез странников-богомольцев и постоянно получал известия из России, хотя тщательно скрывал от постороннего глаза чернила и бумагу. Известно, между прочим, что он переписывался с графом Остен-Сакеном. Приводилось немало рассказов о благодеяниях и услугах старца сибирякам. Нужно было им устроить то или другое дело в Петербурге, «маленькие люди» будто бы являлись к старцу Федору Козьмичу, прося заступничества, и он не отказывал: давал письмо, всегда в запечатанном конверте, под непременным условием никому, кроме адресата, письма не показывать — «А то, смотри, пропадешь». Затем он подробно наставлял, куда и к кому в Петербурге явиться. И вмешательство старца Федора Козьмича всегда якобы оказывало желанное действие.
С развитием своей популярности среди населения Федор Козьмич приобретал все более широкий круг почитателей, которые нередко обращались к нему за советом и наставлением. Однако эта известность тяготила старца и побуждала его еще более дорожить своим уединением. Он реже начинает выходить к посетителям, дверь его кельи все чаще остается закрытой. Случались периоды, когда он по целым дням сидел в келье безвыходно.
