Читаем без скачивания Маски - Фумико Энти

Стыдясь своего провинциального воспитания и происхождения – она была всего-навсего дочерью уездного правителя, а это статус куда более низкий, чем у прочих возлюбленных Гэндзи, – госпожа Акаси вела в Киото жизнь скромную, уединенную, но чувством гордости обладала куда большим, чем все остальные. В игре на кото и бива[24] она достигла настоящих высот мастерства и, хоть и сокрушалась по поводу своего низкого происхождения, ни на миг не забывала о том, что среди ее предков имеются принцессы и министры. Короче говоря, ее скромность – своего рода комплекс неполноценности, взращенный на почве эгоизма. Она кардинально отличается от другой любовницы Гэндзи – Ханатирусато, госпожи из Сада опадающих цветов (жалкое зрелище, она с самого начала убеждена в том, что недостойна любви принца, и ее заниженная самооценка ведет к совершенно иной развязке).

Когда Гэндзи убеждает свою жену Мурасаки взять под крыло маленькую принцессу Акаси, чтобы девочка могла получить достойное будущей императрицы воспитание, госпожа Акаси, несмотря на немало пролитых слез, охотно дает свое согласие, понимая, что тем самым обеспечивает дочери достойное будущее. Материнская любовь отступает перед беспокойством за благосостояние ребенка. Даже более того, она достаточно умна и практична, чтобы бесстрастно взглянуть на свое собственное положение. В отличие от госпожи Рокудзё здравомыслие не дает госпоже Акаси обратить свою психическую энергию в одержимость, вместо этого она направляет всю свою мощь на развитие литературного дара. В главе «Первая песня» мы видим, что она пишет «нечто вроде романа» – налицо все признаки этого самого литературного дара, что сближает ее с госпожой Рокудзё.

Прекрасная Акаси, сумевшая справиться с тяжким духовным испытанием с помощью своего прагматизма, продолжает наслаждаться привязанностью Гэндзи, взращенной, по его собственному выражению, «на ее необычайно глубокой чувственности». Свое неудовольствие госпожой Акаси он выражает только в тех редких случаях, когда ее безудержное «я» вырывается наружу самым неподходящим образом.

К примеру, в один из визитов Гэндзи, вскоре после переезда госпожи Акаси и их дочери в Киото, девочка подходит к собравшемуся было уйти отцу и так страстно обнимает его, что он даже решает ненадолго задержаться. Когда он спрашивает, почему ее мать не вышла попрощаться с ним, служанка отвечает, что та пребывает в глубокой скорби от расставания с возлюбленным. Гэндзи недоволен, подозревая, что женщина просто капризничает, и в этом случае ее поведение действительно напоминает безудержную эмоциональность госпожи Рокудзё. В другой раз, наутро после тайфуна, Гэндзи весьма удивлен, застав госпожу Акаси совершенно невозмутимой, словно и не было никакого буйства стихии. Он обижен на то, что она не обратилась к нему за утешением, да к тому же выставила напоказ свою независимость и внутреннюю силу – качества, присущие госпоже Рокудзё.

Есть еще одна героиня, которая сильно походит на госпожу Рокудзё: ее дочь, императрица Акиконому, унаследовавшая благородство и очарование матери, но отнюдь не ее своенравность.

Сдерживая данное госпоже Рокудзё обещание, Гэндзи не претендует на какие бы то ни было отношения с Акиконому – наблюдает за ней со стороны с платонической страстью, которая не утихнет даже после того, как девушка станет наложницей императора Рэйдзэя, его незаконнорожденного сына от Фудзицубо. Позднее, после смерти Мурасаки, мы увидим, что Акиконому единственный человек, кому Гэндзи может открыть всю глубину своего отчаяния, – явный признак того, что даже на закате жизни он все еще очарован дочерью бывшей возлюбленной.

Императрица Акиконому была истинной аристократкой, унаследовавшей от матери чувственность, но избавленной от опасного дара владеть душами других людей; госпожа Акаси была полной здравого смысла реалисткой, которая с успехом сдерживала свое мощное эго, тем самым компенсируя низкое происхождение. То, что обе эти женщины, каждая по-своему напоминающие госпожу Рокудзё, заняли место в сердце Гэндзи и имели с ним довольно длительные отношения, причем у него и в мыслях не было бросить их, указывает на его склонность к сильным женщинам и подтверждает, что роман с госпожой Рокудзё вовсе не был случайным эпизодом в жизни ветреного царедворца.

Приведенное ниже стихотворение и ремарка к нему принадлежат перу Мурасаки Сикибу, автора «Сказания о Гэндзи».

«При взгляде на картину, где мстительный призрак первой жены, обуявший вторую, изгоняется молитвой:

Страдаешь ли ты от зловредного мертвого духаИль в сердце твоем поселился твой собственный демон?»

В этих строчках ясно прослеживается скептическое отношение Мурасаки Сикибу к сверхъестественным способностям медиумов (хотя в ее время изгнание нечистой силы являлось делом весьма распространенным), и в ее понимании то, что называется одержимостью духами, вполне может оказаться игрой воспаленного воображения жертвы. Остается только удивляться, почему она решила в своем романе столь ярко живописать этот феномен, в который и сама-то не слишком верила? Однако, поступив таким образом, прославленная придворная дама сумела показать и усмирение женского эго ради мужчины, и первобытное женское колдовство, обращенное против него же.

В наши дни магия, казалось бы, умерла, давным-давно канула в прошлое. Но, хорошенько подумав, мы поймем, что это далеко не так: не магическими ли чарами частично объясняется та власть, которую женщины до сих пор имеют над мужчинами? Буддизм учит нас, что сила эта является тяжким бременем женщины и ее неизбывным грехом. Может, в том и заключается правда? Но грех этот неотделим от женского естества. Он у нее в крови, и с этой кровью неизменно передается из поколения в поколение.

Так же как существует архетип женщины – объекта вечной мужской любви, должен существовать и архетип женщины – объекта вечного страха, женщины, которая способна изобличить слабости и дурные поступки возлюбленного и не в силах его простить. Госпожа Рокудзё – яркий представитель последнего».

Так заканчивалось эссе.

Теория Миэко Тогано очень заинтересовала Ибуки. Из «Истории японских магических обрядов» и других источников он был знаком с гипотезой о том, что древнее племя ямато вполне могло занести в Японию урало-алтайские формы шаманизма. А в самом японском фольклоре мифы о богине солнца Аматэрасуомиками свидетельствуют, что боги говорили устами прорицателей еще в доисторические времена. Подобное свидетельство можно найти и в «Кодзики»[25], в эпизоде с императором Тюаем, когда божество вселяется в императрицу Дзиндзю Кого и через нее отдает приказ напасть на Корею.

Но предположение о связи между госпожой Рокудзё и древней колдовской традицией Ибуки никогда раньше не встречал в трудах комментаторов. Оно его впечатлило, хотя резкие скачки мысли Миэко отдавали доморощенным догматизмом и самоуверенностью.

Несмотря на то что эссе было опубликовано более двадцати лет назад, Миэко ни разу не упомянула о нем на встречах дискуссионной группы. В ходе изучения одержимости духами, которое начал Акио и подхватила Ясуко, можно было ожидать, что Миэко покажет эссе одному из них или обоим сразу, но, поскольку Ясуко никогда об этой работе не говорила, Ибуки пришел к выводу, что ей известно не больше, чем ему самому.

В любом случае, Миэко с излишним рвением защищала госпожу Рокудзё, словно та была ей родной сестрой.

Он снова припомнил, как в поезде Ясуко сравнивала тайны своей свекрови с ночными ароматами сада; возможно, молчание Миэко о своих достижениях на литературоведческом поприще является лишним подтверждением тому, что у нее есть что скрывать. Возможно, она даже воспользовалась образом госпожи Рокудзё, чтобы написать о собственной духовной силе.

Вполне очевидно, что Миэко преуспела в сводничестве: он уже по уши увяз в романтических отношениях с Ясуко. Ибуки не переставал этому удивляться, поскольку никаких признаков симпатии Миэко по отношению к себе никогда не замечал, и никак не мог понять, что бы это все могло значить.

– Ты спать не идешь? – капризно поинтересовалась Садако, заглянувшая в кабинет, и он автоматически накрыл эссе книгой.

Ибуки прекрасно знал причину недовольства жены: с той самой поездки в Киото он не испытывал к ней никакого влечения, хотя с Ясуко переспал лишь однажды. Отношения между мужем и женой стали натянутыми, оба ощущали неловкость.

– Сейчас, еще минуточку.

– Ты уже в третий раз это повторяешь. Причем первый был час назад.

– Извини, я читал про одержимость духами. Очень захватывает, никак не мог оторваться.

– Доктор Микамэ дал?

– Одолжил на время. Зайди-ка на минуточку. Я хочу спросить тебя кое о чем. Ты ведь знаешь поговорку «Ад ничто по сравнению с женщиной в ярости». Неужели женщины и вправду такие мстительные? А ты, Садако? Предположим, кто-то выводит тебя из себя. Смогла бы ты наслать на него проклятия, да так, чтобы они материализовались?