Читаем без скачивания Маски - Фумико Энти

Хотя брат и изувечил сестру еще до рождения, злая судьба распорядилась так, что Харумэ пережила его, однако мозг ее так и не сумел оправиться. Ясуко смотрела на Харумэ с новой, еще более горькой жалостью, припоминая тайну рождения близнецов, которую их мать открыла ей сегодня ночью.

– Тебе не холодно, Харумэ? – спросила она, обнимая девушку за плечи.

Харумэ медленно подняла на нее отсутствующий взгляд.

– Нет.

Вблизи стало заметно, что веки на белоснежном личике припухли, ресницы склеились, да так, что один глаз казался намного меньше другого. Общее впечатление было настолько тоскливым, что Ясуко пришло на ум сравнение с облезлым щенком.

– Ты еще не умывалась, дорогая? – Хотя Ясуко была намного младше Харумэ, она бессознательно обращалась к ней как к ребенку.

– Нет. Ю еще не встала.

– Ю заболела и до полудня вряд ли поднимется. – Сожалея о неспособности Харумэ адекватно воспринимать действительность, Ясуко подвела ее к раковине, набрала горячей воды и проследила за тем, чтобы та как следует умылась и почистила зубы.

Если не позаботиться вовремя, то Харумэ может весь день проходить неумытой. Обычно кто-нибудь замечал это и приводил ее в порядок, но иногда она никого к себе не подпускала и набрасывалась на добровольного помощника, словно дикая зверушка. Такое случалось только во время месячных. Однажды Ясуко тоже оказалась жертвой припадка, тогда Харумэ прокусила ей до крови мизинец. С тех пор Харумэ стала более кроткой с Ясуко, даже тянулась к ней, старалась побыть рядом.

Сегодня утром любование первым снегом, знакомым Харумэ по детским воспоминаниям, похоже, привело ее в блаженное состояние духа, поскольку девушка радостно следовала указаниям Ясуко, ловко орудуя зубной щеткой и послушно вытирая лицо полотенцем.

Ясуко развернула к себе чистое личико и аккуратно стерла с каждой реснички засохшую тушь, в очередной раз поразившись сверхъестественному сходству между этим смиренным, словно опрокинутым личиком и лицом Акио. Одно из них, конечно же, принадлежало мужчине, а другое – женщине, но фарфоровая бледность кожи та же, что была у Акио. Временами, вытирая лицо Харумэ, Ясуко касалась рукой щеки или губ девушки и ловила себя на том, что впадает в сладкую дрему, представляя, что перед ней и правда стоит Акио в обличье женщины, играет с ней, дразнит ее. Именно по этой причине она чуть не упала в обморок при виде одной из масок Но на сцене Якусидзи: ей показалось, что лица Харумэ и Акио слились воедино и предстали пред нею в образе этой маски.

Ясуко помогла Харумэ переодеться и вернулась вместе с ней в гостиную свекрови. Всю дорогу Харумэ распевала детскую песенку и притопывала ногой.

В комнате Миэко только что прибрали, и средних лет домработница протирала сухой тряпкой столик и токоному[29].

Миэко стояла на углу энгавы, скрестив руки и спрятав кисти в рукава кимоно. Завидев Ясуко, она улыбнулась – как будто безжизненная маска Но внезапно озарилась внутренним светом.

– Доброе утро, – поздоровалась Ясуко.

– Первый снег! – воскликнула Миэко. В ее голосе прозвучало столько твердости и самоуверенности, что предыдущая ночь показалась Ясуко сном.

– Доброе утро, – произнесла Харумэ. Когда девушка находилась в хорошем расположении духа, она всегда с успехом копировала Ясуко.

– Ты пела о снеге, да, милая? – Миэко едва заметно кивнула дочери и отвернулась.

У Ясуко мурашки по коже побежали, как это обычно бывало, стоило ей увидеть, с какой холодностью свекровь обращается к Харумэ.

– Когда я была маленькой, моя деревенская няня тоже пела мне эту песенку. Наверное, Харумэ научила бабушка. – Миэко снова поглядела на дочь, в глазах сверкнули льдинки. – Ты помнишь свою бабушку из Канадзавы?

– Бабуля, – повторила Ясуко, словно переводчица. – Та, которая всегда так хорошо о тебе заботилась.

Харумэ озадаченно уставилась на Ясуко, наклоняя голову из стороны в сторону.

– Не зна-аю… – протянула она на конец.

После долгих попыток Харумэ научилась-таки писать свое имя знаками хираганы[30], но была не способна закрыть газ и совершенно не боялась огня, так что оставлять ее дома без присмотра было нельзя. Временами Ясуко казалось, что разделение близнецов принесло Миэко не меньше пользы, чем Акио. На нынешнюю Харумэ – детский ум в женском теле – смотреть так же больно, как на лицо без носа или руку без пальцев. Вне всякого сомнения, Миэко страдала от этого больше всех остальных; так почему же она не отправила ее в лечебницу? Однажды Ясуко упомянула, что ближайший санаторий с радостью принял бы Харумэ, но Миэко тут же отклонила эту идею из-за финансовой стороны дела. Однако пребывание Харумэ в доме тоже обходилось недешево и к тому же отнимало массу времени и энергии Ю, которая постоянно тайком приглядывала за ней. Поначалу Ясуко обрадовалась решению вернуть Харумэ – надеялась, что это умерит горе Миэко, потерявшей сына; но теперь, когда они стали жить вместе, все получилось совсем наоборот и присутствие Харумэ не приносило ничего, кроме лишней боли, особенно для матери. Месяц за месяцем Миэко настаивала на том, чтобы самостоятельно стирать запачканное менструальной кровью нижнее белье Харумэ, и даже верной Ю не позволяла помогать себе. Харумэ, совершенно лишенная женской осмотрительности, постоянно оставляла кровавые капли в ванной и на энгаве или появлялась за обеденным столом, источая едкий запах. С приближением этого времени Ю становилась нервозной и редко оставляла свою подопечную без присмотра.

– Если бы только хозяйка отправила Харумэ-тян в лечебницу, я бы поехала с ней, стала бы там за ней ухаживать. Так и для хозяйки лучше было бы, и для вас тоже. Продала бы одно колечко, и дело в шляпе, денег бы вполне хватило, – нередко ворчала Ю. Она находилась при семье уже несколько десятилетий и, вне всякого сомнения, могла больше кого бы то ни было рассказать об отношениях Миэко с господином Тогано и о рождении близнецов. И все же она никогда не позволяла себе распускать сплетни, до которых так охочи иные старухи, – не только из-за преданности Миэко, но и благодаря врожденной немногословности и умению держать язык за зубами.

Припомнив события прошлой ночи, Ясуко поняла, что только Ю способна удовлетворить ее любопытство насчет любовника, для которого были написаны «Мысли о Священной обители на равнине».

– Мама, сегодня в два часа встреча поэтического кружка, – бодро начала Ясуко. – А вечером в «Императорской гостинице» банкет в честь Кавабэ-сэнсэя и того нового камня с гравировкой его стихотворения. Вы же на оба мероприятия пойдете, правда? – вопросительно поглядела она на Миэко.

– Холодно сегодня… и снег… – с отсутствующим видом проговорила та, явно не горя желанием выходить из дому.

Ясуко, которая давно уже научилась управляться с подобным расположением духа свекрови, приняла это уклончивое замечание за согласие и перешла к следующему пункту. Она прекрасно знала, что единственный способ достойно выполнять обязанности секретаря Миэко – не поддаваться ее вялому настроению.

– Значит, пойдете. Теперь подберем одежду.

– Полагаю, повседневная не подойдет, если я поеду прямиком на банкет.

– Не вижу причин, почему бы сперва не вернуться домой переодеться. Если хотите, можете уйти с собрания пораньше. Я сделаю для вас заметки и приеду на банкет, как только освобожусь.

– В этом нет особой необходимости… – заколебалась Миэко, а потом добавила, как бы между прочим: – Господин Ибуки тоже будет сегодня на банкете, так ведь?

Ясуко отвела взгляд, как будто слишком яркий свет вдруг начал резать ей глаза.

– Да, полагаю, он там будет.

В животе у нее все скрутило от боли.

– Ну ладно, тогда, думаю, действительно стоит вернуться домой и переодеться, – безмятежно произнесла Миэко.

Последняя в этом году лекция Ибуки проходила в Государственном университете. Ясуко, как обычно, отсутствовала, но так, пожалуй, было даже лучше. Ибуки уже закончил курс семестра и в тот день собирался заполнить час дискуссией на свободные темы, но оказалось, что несколько студентов знали о его литературоведческих изысканиях на предмет одержимости духами, они буквально вынудили его сделать небольшое сообщение по этому вопросу. Инуи, тот парень с французского отделения, по всей видимости, успел рассказать им кое-что, поскольку они также проявили интерес к недавнему спиритическому сеансу в кабинете профессора Саэки и желали услышать обо всем поподробнее.

Однако Ибуки только вскользь упомянул про сеанс и вместо этого остановился на случаях использования колдовских чар в качестве тайного политического оружия во времена Хэйан.

– В «Сказании о Гэндзи», – говорил он, – когда первая жена принца, госпожа Аои, лежала в бреду, одержимая злым духом, родственники и прислуга постоянно повторяли Гэндзи, что ее обуял живой дух госпожи Рокудзё, но он отказывался верить в это, пока не убедился лично. Это случай подлинной одержимости, неосознанного высвобождения затаившегося в душе зла, но никто никакой скрытой цели тут не преследовал.