– Нету, второго нету!.. – отчаянно крикнул он и ринулся вперед.
Сейчас Гвоздев боялся одного: экипаж второй машины – той, которая надвигалась на них наискосок, прямо по пшенице, может не отступить перед охваченной пламенем пшеницей. Тогда, пройдя через стену огня, он окажется прямо на опушке леса. Прицельная стрельба в упор курсовых пулеметов «пантер» наверняка их достанет.
Но перед ним было только стремительно разрастающееся выжженное пятно земли. Гвоздев, выжав из себя все силы, протопал по грунтовке. Истекая потом, он ворвался в пшеничную волну. Тупые носки ботинок били по стеблям, ломая их, встряхивая и сбивая крупные зерна из переспелых колосьев.
На бегу Гвоздев все время старался держать в поле зрения левый фланг. Вражеская «пантера» могла вынырнуть из непроглядной завесы огня и дыма в любой момент. Вот что-то показалось в черно-сизых клубах, перевитых с длинными оранжевыми языками пожара. Это дульный тормоз! Ствол танкового орудия стремительно вырастал калибр за калибром.
Демьян резко обернулся. Зарайский несся следом, с взмокшим, искаженным страданием лицом. За ним, метрах в пяти, бежал Фаррах, с «дегтяревым», колотившимся при каждом толчке по груди повернутой плашмя «тарелкой» патронного диска.
– Лежать!!! – крикнул он что есть силы и замахал руками, демонстрируя направление «сверху вниз». – Ложись! Ложись!
Перед тем как рухнуть в пшеницу, он успел увидеть обращенные к нему, исполненные непонимания и растерянности физиономии своих товарищей. Сообразили? Успели? Сейчас многотонная махина накатит на них и раздавит, вмиг превратив в удобрения для пашни. Бежать бесполезно.
В этой пшенице если тебя засекли, то уже не скроешься. Обзор у этих бронированных «кошек» будь здоров. Эти гадины будут преследовать тебя, пока не сотворят свою жуткую злую шутку. Размажут по земле этаким тонким слоем паштета. Мясо вперемешку с костной массой. Безвозмездная помощь фашистов в адрес вражеских хлеборобов. Успели они или нет? Лязганье нарастает. Он катит прямо на Демьяна. Да, по-другому и быть не может. Прямо на него… Прямо на него…
XXXIII
Рев и лязганье гусеничных траков о катки раздалось совсем рядом. Казалось, руку протяни, и угодишь в хищную многотонную мясорубку. Гвоздев еле сдержался, чтобы не вскочить на ноги и не побежать сломя голову. Он сдержался. В конце концов, он не Ряба и не бегает впереди своих мозгов. Может, действительно стоило отправить в расположение Зарайского? Чертов Сарай, его не поймешь и не угадаешь. Ничего, даст бог, Рябчиков до наших доберется. Может, уже услышали отсюда пулеметную стрельбу.
Хотя вряд ли. У них там канонада не смолкает, так что уши у всех здорово заложены. А вот если Рябчиков до взвода добраться сумеет и про танки немецкие доложит, помощь могут и послать. А могут и не послать. Смотря по тому, что у них там на рубеже творится. Может, немец от артиллерии к танкам и пехоте перешел. Черт возьми, сплошные «может» получаются.
В подошву левого ботинка Демьяна что-то мягко толкнулось. Зарайский, пробираясь по-пластунски, ткнул по ботинку кулаком.
– Пронесло, кажися? – прохрипел он, плюхаясь на подмятую пшеницу возле Гвоздева.
– Вроде… – коротко ответил Демьян.
Следом по проложенному Зарайским коридорчику подполз Фаррахов.
– Мимо пошла… к лес пошла… – проговорил пулеметчик, за дульный тормоз поправляя ствол пулемета, торчащий у него из-за спины.
– Ничего, до Рябы им уже не добраться, – успокаивающе сказал Гвоздев.
– Как там Фома, интересно? – опять начал Зарайский.
– Чего заладили? – буркнул Демьян. – Фома, Фома…
Недовольство его вытекало из того простого факта, что он сам очень сильно беспокоился по поводу Фомина и Артюхова. Успели они преодолеть грунтовку или остались пережидать в лесу? Вся левая сторона поля сейчас охвачена огнем. Там не спрячешься.
Ничего, зря на рожон не полезут. Не такой Фома человек. Голову на плечах имеет. Он и Тюху, если надо, приструнит, доходчиво объяснять он умеет. Переждут сколько надо, а потом в сторону колхоза двинут.
– Тише! – вдруг напрягся и замер Зарайский. – Слышите?
XXXIV
Гвоздев тоже услышал. Из рева танковых двигателей, отхлынувшего в сторону реки, выпростался новый звук. Тарахтящее кудахтанье маломощных движков. Мотоцикл; скорее всего, не один. Тарахтение доносилось с востока, со стороны леса, как раз оттуда, откуда появилась и тройка вражеских «пантер». Мотоциклы заглохли. Раздались кричащие голоса. Какие-то лающие, отрывистые слоги.
– По-немецки чешут… – проговорил Сарай.
Если это были автоматчики, дело принимало худой оборот. Словно в ответ на догадку Гвоздева, раздался протяжный одиночный выстрел, который сразу перехлестнул сочный стук пулеметной очереди, потом еще одной. Потом началась беспорядочная стрельба, в которой одиночные выстрелы перемешались с пулеметными очередями, сухим треском немецких автоматов.
– Похоже, Фомина накрыли, – вслух предположил Зарайский.
– Идем… – пружинисто вскочив, крикнул Гвоздев.
– Куда, командир? – спросил Фаррахов.
– Куда? Фому выручать, – бросил через плечо Гвоздев.
– Вот это дело… – поднимаясь на ноги, согласился Зарайский.
Уже на ходу он передернул затвор трофейного немецкого «шмайсера» и заткнул рукоятку гранаты за поясной ремень спереди, возле самой пряжки.
Они, почти не пригибаясь, в дыму, побежали по пшенице в сторону выстрелов. Вот путающая ноги масса колосьев оборвалась, и они пересекли взрытую гусеничными траками полевую дорогу. Запах гари, подымавшийся от обугленной стерни, занозил нос и глотку, раскаленный воздух не проходил внутрь легких, перекрывая дыхание. Но дымовая завеса укрывала бойцов от вражеских глаз.
Дыма становилось все больше. Теперь уже почти все поле в сторону колхоза было охвачено огнем.
– Погоди… тихо… – приостановил Демьян набравшего скорость Зарайского.
Ближе к лесу дым стал рассеиваться. В прорехах мелькнула опушка. Гвоздев, а за ним Зарайский и Фаррахов повалились на землю.
XXXV
На дороге стоял мотоцикл с коляской. Немец в каске вел огонь, сидя прямо в коляске, по лесу из пулемета, прикрепленного на выступе колясочной люльки. Это его МГ выдавал оглушительно сочные звуки «та-та-та». Люлька, из которой он бил по лесу, была похожа на черное яйцо, из которого только что вылупился плюющийся сталью гаденыш.
Метрах в двух от мотоцикла прямо на дороге лежал немец, судя по неестественно переплетенным ногам, мертвый. Работа Фомина! Похоже, первым прозвучал снайперский выстрел его «мосинки», которым он уткнул в грунт фашиста. Оба врага – и мертвец, и живой – были одеты в пятнистые куртки, с темно– и светло-зелеными, песочными пятнами на болотном фоне, а на головах у них были обтянутые такой же материей каски.
