Однако в глубине души Лаури понимала, что не сам поцелуй обеспокоил ее, а те чувства, которые она при этом испытала. Даже в самую лучшую пору их с Полем любви никогда не кружилась у нее голова от счастья, когда он ее целовал. Так, как это было с Дрейком.
Лаури казалось, что она умирает от восторга, а когда он так безжалостно и бесцеремонно отстранился от нее, ее вдруг охватило чувство, что она лишилась чего-то самого дорогого. А он — наверное, чтоб было больнее — не моргнув глазом, заявляет, что, мол, она сама бросилась ему на шею! Да как он только смеет! Впрочем, что взять с этих артистов. Все они одинаковы. Сначала удовлетворяют свою безудержную похоть, потом плачутся в жилетку, а напоследок плюют тебе в душу.
Лаури пошла в ванную, умылась и принялась мазать лицо кремом. Вспомнилось, как она вышла замуж за Поля Джексона. Познакомились они на какой-то вечеринке. Она только что приехала в Нью-Йорк и получила такое желанное место преподавателя в институте для глухонемых детей Марты Норвуд.
Чувствовала она себя в то время очень одинокой и сильно скучала по родителям, которые остались в Небраске, штате, казавшемся ей теперь на самом краю света. И когда молоденькая учительница, работавшая в том же институте, где и Лаури, пригласила ее на вечеринку, она с радостью согласилась.
Сборище оказалось смешанным — семейные пары и одиночки плюс несколько танцоров, музыкантов и писателей. Поль Джексон аккомпанировал на пианино какой-то длинноногой блондинке, которая своим дребезжащим голосом только все портила.
Он сразу обратил внимание на молоденькую девушку с отливающими золотом каштановыми волосами, с живым интересом слушавшую его игру. Во время перерыва он подошел к ней, представился, завязался оживленный разговор. Лаури очень высоко отозвалась о его искусстве, особенно когда узнала, что он исполняет собственные песни.
Только много месяцев спустя Лаури осознала, что с первого же дня знакомства они говорили исключительно о нем, о Поле, о его честолюбивых мечтах сказать в музыке свое слово. О ней же, о Лаури, о ее мыслях и чаяниях, планах и перспективах речь даже не заходила. Так что с самого начала можно было догадаться, насколько он эгоистичен и не уверен в себе.
Поль был красив, но какой-то нервной красотой, часто встречающейся у людей искусства. Свои длинные каштановые волосы он мог не стричь месяцами, пока Лаури ласково не замечала ему, что неплохо было бы сходить в парикмахерскую. Вообще все, о чем она говорила или на что намекала, делалось ласково и нежно — не дай Бог обидеть или оскорбить будущего музыкального светилу.
Скорее всего, чувство, которое Лаури, испытывала к Полю, было сродни жалости, однако, встречаясь с ним в течение долгих месяцев, она убедила себя, что это любовь. Да иначе и быть не могло! Ведь она так нужна ему. Чтобы слушать его музыку, говорить восторженные слова, подбадривать, когда что-то не клеится, утешать, когда дела идут из рук вон плохо. Кто же займется этим, как не она?
— Ты переедешь ко мне жить, Лаури? Мне просто необходимо, чтобы ты все время была со мной, — сказал он ей как-то раз.
Они только что вернулись из кино в квартиру, которую он снимал, и сейчас лежали на кровати, тесно прижавшись друг к другу.
— Ты делаешь мне предложение, Поль? — улыбнулась Лаури.
Наконец-то! Свершилось! Как здорово! Он любит ее. Теперь они всегда будут вместе. Она сможет помогать ему, ободрять, когда нужно, — словом, будет играть роль тихой, надежной гавани, в которой всегда можно укрыться от невзгод.
— Нет!
Слово прозвучало, как выстрел. Поль выпустил ее из объятий, встал и подошел к столику, на котором в изобилии стояли бутылки со спиртным.
— Просто прошу тебя жить со мною.
Он плеснул себе в стакан виски.
Лаури села, одернула юбку. Он уже неоднократно склонял ее к близости. Она отказывалась, тогда он начинал действовать силой и, ничего не добившись, обычно язвительно извинялся за то, что вынуждал ее компрометировать себя.
— Поль, ты же знаешь, что я не могу этого сделать. И я тебе уже сто раз говорила почему.
— Потому что у тебя отец священник? — с вызовом бросил он.
Глаза его искрились злостью.
— Не только, хотя если бы это произошло, мои родители ужасно расстроились бы.
— О Боже… — простонал он.
— Поль, пойми, я хочу быть твоей больше всего на свете! — воскликнула Лаури. — Но только твоей женой, а не любовницей.
Тихонько выругавшись, Поль опрокинул в себя остатки виски, поставил стакан на стол, долго смотрел на нее, будто видёл впервые, потом подошел и опустился перед ней на колени.
— Ах, ты рыжеволосая моя стервочка, — прошептал он, взъерошив ей волосы. — Знаешь, что я жить без этого больше не могу…
Он коснулся рукой ее живота и принялся легонько поглаживать его, потом поцеловал Лаури в грудь — сначала в одну, потом в другую.
— Похоже, придётся-таки на тебе жениться.
— О Поль! — восторженно воскликнула Лаури, бросаясь ему на шею.
Через несколько дней они поженились. К величайшему разочарованию ее родителей, венчаться не стали, а ограничились гражданской церемонией, на которой присутствовали только двое друзей-музыкантов Поля, да и те в качестве свидетелей. На следующий день после свадьбы Лаури переехала к мужу.
Первые два месяца все шло относительно нормально, если не считать нескольких взбрыкиваний новоиспеченного мужа и непродолжительных периодов депрессии. Поль работал над альбомом, возлагая на него большие надежды. Каждый день, возвращаясь с работы, Лаури заставала мужа за инструментом, из-за которого он вставал лишь затем, чтобы рассеянно съесть то, что она приготовила, а потом вернуться к любимому занятию.
Когда она ложилась спать, Поль забирался к ней под одеяло, быстренько удовлетворял свои сексуальные потребности и снова садился за работу, а она долго лежала одна в темноте, пока наконец не засыпала. А утром она тихонько, чтобы не разбудить его, выбиралась из кровати и отправлялась на работу.
Когда музыкальные критики не приняли его альбом, Поль впал в состояние депрессии, становившееся день ото дня все более угрожающим. Он пил, поносил всех и вся и плакал. Потом все начиналось сначала. Когда Лаури пыталась утешить его и ободрить, он начинал орать:
— Что ты-то суешься? Ведь ни черта в этом не смыслишь! Толчешься там в своем институте со своими идиотиками, которые вообще не в состоянии слышать музыку, ни хорошую, ни плохую! Так что лучше заткнись и не возникай!
Наконец период озлобленности закончился и наступил этап раскаяния, который оказался еще похлеще предыдущего. Поль плакал навзрыд у нее на плече, а она обнимала его и, покачивая, успокаивала, как ребенка. Потом он слезно просил у нее прощения, обещал никогда больше не говорить с ней в подобном тоне, а она гладила его по головке, утешала — в общем, нянчилась с этим вконец распустившимся взрослым мужчиной, как с малым дитем, пытаясь вернуть ему хоть какое-то подобие человеческого облика.
