У людей в грузовике времени оставалось в обрез. Солнце ушло далеко на запад. Они отчаялись заполучить оставшихся львов. Началась игра в «американские горы» по красным ребрам пустыни: им нужно было успеть дотемна удрать в Ботсвану. Вначале яростная атака всеми четырьмя ведущими колесами машины на крутой склон дюны, потом маленький крен на вершине и плавный спуск с наветренной стороны. В кузове лежала убитая львица и два львенка-подростка. Уже не было времени останавливаться и свежевать их; они сделают это ночью или на рассвете, а туши оставят гиенам или зароют в песок. Шкуру львицы продадут туристам долларов за сто, а те, что поменьше, пойдут по шестьдесят. Большой лев мог бы принести значительный куш. Он был огромный, «призер», как говорят, больше не бывает, а львы Калахари и без того считаются самыми большими в Африке.
Лев облизывал мертвую львицу всю ночь. И время от времени подталкивал ее носом под бок, чтобы она встала. Львы охотятся ночью, и он не хотел идти один, без нее. В такое время оставаться долго на одном месте нельзя. Что заставляет целое стадо газелей-прыгунов, всех одновременно с опущенными вниз головами сгрудиться и начать раскатываться медленной волной по своему треку? Маленькие и большие антилопы, страусы и крылатые птицы, голубые гну и жирафы — все знают, когда нужно уходить из пустыни. Уходить, чтобы выжить, спастись от голода. Львы тоже это знают. Большой лев, его две подруги и «подрастающее поколение» уже много дней уходили из дикой, покинутой животными пустыни, по спекшемуся песку, сквозь колючие кусты, через дюны. Львов было больше вначале, но все остальные пали от пуль браконьеров на долгом треке, пока не осталась только эта семья.
Львица окоченела, и уже маленькие беспокойные насекомые стали подбираться к ее телу; мухи, несмотря на ночь, учуяли запах смерти и медленно и беспорядочно летали, подобно искрам, в лунном свете. Лев поднялся и, опустив голову, издал мрачный и глухой рев — вопль одиночества. Он продрался сквозь тернистые кусты к краю буша и выглянул. Кулик маленькой стрелой взлетел кверху, оставив шлейф мглистой пыли на лунной дорожке. Облака, похожие на чешуйки рыбьего бока, отсвечивали первыми лучами рассвета. Утренняя звезда, большая и близкая, плыла в притихшем небе.
Лев тронулся в путь один.
На рассвете между двумя красноватыми отрогами дюн появился зеленый грузовичок охотничьего патруля. К борту кузова наклонился бушмен и похлопал по стальной обшивке кабины. Машина остановилась. Бушмен спрыгнул, и вслед за ним два обугленных солнцем объездчика в хаки и фетровых шляпах с зелеными кокардами. Они увидели чужую автомобильную колею на песке; бушмен прошел немного вдоль колеи вперед, потом вернулся.
— Давние следы, Хенрик? — спросил его старший объездчик.
— Вечерние, — ответил бушмен.
Они ехали вдоль колеи примерно с полчаса до того места, где браконьеры повернули к открытой границе. Преследовать их уже не было смысла, и патрульные вернулись по той же колее назад — не найдут ли они еще каких следов... Бушмен Хенрик залез в буш и почти у края кустов обнаружил свежий след льва.
— Кгам"ма! — воскликнул он. — Лев!
Остальные подошли и молча смотрели на след.
— Это царь всех львов, — сказал наконец Хенрик на африкаанс.
— Ты знаешь его?
Бушмен удивленно покачал головой и с восхищенной улыбкой измерил своей маленькой ладонью отпечаток огромной лапы.
— Кгам"ма, оубаас вам ди ле-еус! (Царь всех львов!) — повторил он.
Они нашли недалеко меньшие и более старые следы львицы и сгустки крови, и Хенрик по запаху учуял ее мертвое тело в зарослях. Извиваясь змеей, он полез с буксирным тросом в чащобу, и львицу вытащили на открытое место. Пуля прошла через легкие вверх и застряла под самой шкурой в ключице. Барнабас, молодой объездчик, выковырнул ее оттуда ножом — она была только слегка сплющена.
— Па, винчестер 309, — сказал он старшему объездчику, своему отцу, передавая пулю. — Я догадываюсь, кто это сделал. Гады!
Хенрик пошел по следу Кгам"мы. Потом он сбросил зеленый мундир и ботинки и побежал вприпрыжку вперед. Грузовичок катил следом, повизгивая и буксуя на крутых склонах рыжевато-красных дюн. Милю за милей бушмен бежал без передышки. Солнечные лучи жгли его бронзовую с золотистым отливом кожу и редкие прядки волос на голове. Следы большого льва привели в высохшее русло реки — мелкое, засоренное столетними наносами, с несколькими серебристыми деревьями терновника и соляными кустами. Хенрик остановился и со словами: «Он близко» залез в грузовик.
— Ясно, — сказал Симеон, старший объездчик. — Он идет со стороны Ботсваны — «пасет» травоядных на их «треке жажды» и, как мне кажется, держит путь сейчас к Нособскому водопою (1 Нособ — высохшая река на западе пустыни Калахари в Южной Африке.).
— Хотел бы я повстречаться с ним... — сказал сын.
— Повстречаешься, когда придет время. Не волнуйся.
Они покружили по пескам еще немного, но в тот день Кгам"мы так и не увидели. И никто больше пока не видел его. Пустыня огромна, и лев мог легко раствориться, исчезнуть в ее нехоженых просторах, прячась днем в кустах и одиноко бродя под звездным полотном ночами, а то и «на пару» с пыльным смерчем или грозой.
Однажды человек из Рамахоелы заблудился в безумной попытке пересечь пустыню пешком и, прикорнув вечером на корнях верблюжьей колючки, уснул; а когда проснулся, увидел рядом с собой льва. Человек подумал, что он бредит или уже стал духом, и зажмурил глаза, чтобы прогнать видение. Бушмен Хенрик там и нашел его — крайне испуганного, и стоило большого труда убедить беднягу, что тот на самом деле видел льва. Лев убил бейзу — быка, насытился, а остатки уже растащили гиены и шакалы — кости валялись на пятьдесят ярдов вокруг. Лев ушел дальше, но его следы, по словам бушмена, «больше других походят на следы Кгам"мы».
Три недели спустя Симеон взял с собой Хенрика — одного — в очередную патрульную поездку. Они работали вместе давно, еще с тех пор, когда река Нособ была полноводной — тому лет тридцать. У старшего объездчика были два врага: воры, браконьеры и живодеры — это внешний враг, и засуха — «внутренний». Симеон правил своей территорией — уголком пустыни, не меньшим, чем, скажем, Ирландия, — со всей справедливостью. Ему все живое было одинаково дорого: и большая антилопа, и бейза, и канна, и маленький дукер, и воинственный орел, и птица-ткач, и черепаха, и древесная змея, и ящерица, и гиена, и лев. В первозданной природе пустыни человек — разрушитель, звери глядят расширенными от удивления глазами на странный предмет — движущийся грузовичок — до тех пор, пока человек не вылезет из него и не станет самим собой, со знакомым запахом убийства, и тогда они узнают его.
И сейчас, как только два человека вылезают из машины у водопоя, антилопы-бейзы вскакивают и, откинув назад свои сабли-рога, с развевающимися темными хвостами, словно флагами на горячем ветру, несутся прочь, оставляя цепочки следов на твердом песке; страусы подаются вперед на своих длинных ногах-ходулях, и стервятники, подобно грязным нищим, ждущие своей последней очереди у водопоя, то и дело приподнимаются в воздухе. Симеон подходит к выводной трубе источника и пробует воду, накачиваемую скрипучим ветряком. Она была солоноватая и горькая, почти непригодная для человека, однако животворная для обитателей пустыни. И ее здесь много.
Потом они оба отходят от водопоя в разные стороны — читать следы. Симеон оставляет свою винтовку в машине, как он всегда делает в таких случаях, и бушмен тоже безоружен. Над ложем реки возвышается известняковая гряда, вся исчервленная дикими пчелами, устроившими здесь свои ульи, и с норами, где днем спят гиены или устраивают логовища леопарды. Симеон и Хенрик с разных концов взбираются на эту гряду — оттуда далеко видны заросли серо-голубых кустов и рябь песчаных дюн, подобно морским волнам уходящих в бескрайний красноватый океан. Они идут вдоль гряды, отмечая про себя все интересное: и состояние растительности около водопоя, и малейшие следы на песке, и клочок жесткой, как проволока, общипанной травы, и пупырчатые горькие огурцы, и плотный кустарник «три колючки», почти безлистный, но съедобный, а рядом и вокруг — сонмище птиц, пауков и всякой другой мелкой живности, соседствующей здесь под общим горнилом солнца.
Хенрик вдруг окликнул Симеона, и тот остановился. Бушмен сигналил: скорее назад! Не оборачиваясь, Симеон начал пятиться в его сторону. И тут он увидел, в чем дело... Среди соляных кустов и стелющихся ветвей верблюжьей колючки укрылись, почти невидимые со стороны, львы — не более чем в двухстах ярдах от людей. Львы лежали, разомлевшие от полуденной жары, но Хенрик отступал со всей быстротой, на какую был способен, к машине. Оба пригнулись и старались двигаться бесшумно, пока звери не исчезли из глаз. На всякий случай укрылись в известковой норе, а потом стремительно перемахнули через каменный гребень в ложбину.
