землю воды, наконец, иссякает. Можно на мгновение – не больше – выйти из машины и размять ноги. Только находясь в машине, чувствую себя в безопасности, так, во всяком случае, мне кажется.
Как прекрасна и свежа ночь после бурного ливня! Я смотрю на небо, на разорванные ветром чёрные тучи, и мне кажется, что я – маленькая одинокая песчинка, затерявшаяся в огромной Вселенной, и мне хочется запрокинуть голову и кричать в чёрную бездну неба, что есть мочи, какой-нибудь вздор. Но я зажимаю рот рукой и тихо смеюсь: как мне искренне жаль всех, кто не может разделить со мной эту ночь, умытую проливным дождём и её зловещую красоту!
Уже за полночь, а я всё еду и еду. Тело разваливается от усталости – за сутки оставляю позади около девятисот километров. Нужно выбрать место для ночлега. Вижу пост ГАИ (я, определённо, обожаю посты ГАИ), но он необитаем; ехать дальше нет сил. Прячусь под развесистым деревом. Вокруг ни души, давит ночная тишь, и только порывистый ветер шумно перебирает ветками деревьев. Кромешная темень, с вкраплением двух наружных фонарей у необитаемого здания.
Мгновенно засыпаю и сплю как Агнец Божий, четырёхчасовым полноценным сном, кажущимся одним мгновением, полностью отдавая себя высшим силам, охраняющим мой безмятежный сон.
Открываю глаза: брезжит робкий рассвет. В метре от меня «спит» ещё один «Жигулёнок». Знал бы он, что спрятался под крылышко беззащитной женщины! Совершаю утренний ритуал и еду дальше.
Перед Рязанью забываю свернуть на окружную дорогу и въезжаю в городской водоворот. Приходится ехать через весь город, придерживаясь указателей на Москву.
Утром заправила машину – бензина хватит до самой столицы. Выезжаю на Рязанское шоссе. Я всегда собрана в комок: и днём и ночью – это нельзя назвать нервным напряжением, это боевая готовность.
Позади Люберцы. Рязанское шоссе вливается в московский пригород, и вот первый милицейский пост. Останавливаюсь, выхожу из машины – сердце ликует. Но нет, ещё рано радоваться: это только часть проделанной работы, – и та же самая дорога обратно. Иду к телефонной будке, набираю номер, после трёх сигналов поднимают трубку:
– Да! – произносит знакомый старческий голос.
– Здравствуйте, Анна Ивановна! Это Вероника! Я приеха-ла...
– Где ты, дорогая? – почти кричит старушка в трубку.
– Перед въездом в Москву. Буду примерно через час.
– Жду!..
И вот мы стоим на пороге, и старушка обнимает меня, как родную, а из боковой двери высовывается расплывающаяся в улыбке голова её сына – Володьки.
– Моя, дорогая, как давно ты не появлялась у нас, – приго-варивает она, вытирая концом фартука невидимую слезу, – и не звонила давно, я уж, грешным делом, думала – не случилось ли че...аво...
– Случилось, Анна Ивановна, много чего случилось – всёвам расскажу по порядку, но потом, – сейчас, мне нужно поставить машину на платную стоянку, где-нибудь неподалёку. Вов, ты знаешь какую-нибудь стоянку поблизости? – обращаюсь я к Вовке, который стоит и молчит, осклабившись. Его плюгавенькая фигурка, обтянутая тёмно-синим бумажным спортивным костюмом, никак не вяжется с благообразной статью матери. Трудно поверить, что родила его эта высокая, мощная пожилая женщина. Возможно, его тельце иссохлось от беспробудных долгих попоек, а вот ростиком – он явно не вышел. Да и испуганный он какой-то: постоянно потуплен взор, краска смущения на лице – словно не решается или не хочет встретиться взглядом с самой жизнью, недопонимает чего-то – потерянный, робкий человек. Я с ужасом думаю, что же будет с ним, когда Анны Ивановны не станет? Он не справится самостоятельно в каждодневной битве за существование. Сейчас он всё ещё под её крылышком, как неоперившийся птенец, чья жизнь зависит от того, принесёт ли мама-птица следующего дождевого червя.
Вовка с испуганной миной на сморщенном лице, сжавшись в комочек, садится в машину, и мы едем на платный паркинг, затем возвращаемся пешком, молча.Меня устраивает то, что он так робок и можно не вести никакой беседы из приличия, но мне искренне жаль его загубленную душу, которая так и не обрела ориентации в этом гнусном мире и уйдёт отсюда, так и не поняв концепции отношений между людьми и реальностью происходящего.
– Ну че...аво ты всё мычишься, ну вышла б замуж за мое-го Володьку, осталась бы жить в Москве, – протяжно и монотонно, словно поёт на одной ноте, говорит Анна Ивановна, когда мы сидим с ней в кухне, подперев головы, и пьём традиционный чай. – Не хочешь выйти за Володьку, дак, у нас в соседях живёт один хроменький – приличный человек, трёхкомнатная квартира...
И смотрит на меня пристально: какой эффект на меня производят два последних слова. Явно не удовлетворённая моим выражением лица, продолжает:
– Заплатишь ему сколько следует, ну и всё... сейчас-то ведьодна цена...
– Анна Ивановна, я похоронила свою маму, – прерываю ямеркантильную тираду, которую знаю наизусть.
– Боже мой! – у неё из рук вываливается кухонное поло-тенце, которым она собирается что-то вытереть.– Царствие небесное, вечный покой! – крестится она, и в её глазах светится неподдельная слеза.
Долго сидим в кухне и вспоминаем добрым словом покойницу. За окном московской «хрущёвки» – густая синяя ночь.
Беру сумку с вещами, брошенную у порога, и иду к своей кровати за деревянной ширмочкой, которая всегда меня ждёт нетронутой в комнате Анны Ивановны. За стеной Вовка смотрит телевизор.
«Знали бы эти скромные тёмные люди, сколько денег находится в моей дорожной сумке, но им определённо не хватит воображения даже предположить, что такая сумма может вообще существовать, собранная в одном месте», – думаю я, когда стою под душем и смываю дорожную пыль, грязь и усталость...
Глава 8
Я собрала и упаковала вещи, обвела взглядом гостиничную келью, в которой провела чуть больше месяца своей жизни, села «на дорожку». Неизменный коричневый кожаный чемодан, был полон – вещей стало больше, чем было, и ещё я купила объёмистую сумку из чёрных кожаных кусочков – она тоже ломилась от вещей. – Как я это всё донесу?
Мои новые хозяева встретили меня, как родную. Мы спустились на четвёртый этаж. Пани Кристина отворила двери двумя ключами поочерёдно, и я обратила внимание, что дверь имеет два замка и, естественно, два ключа. Она торжественно внесла в распахнутую дверь, свою мощную, вздымающуюся от бурного хриплого дыхания грудь, за ней семенила я. Анджей, её муж, был на столько любезен, что нёс мой багаж.
Она, раздавив докуренную до фильтра сигарету о грязное блюдечко, величественно принесённое ею из кухни, грузно опустилась на стул у маленького круглого стола, накрытого пыльной
