имеющие славянские корни, обрамлённые шипящими приставками и суффиксами, приобретали иное звучание, которое неопытное ухо не хотело воспринимать. Я злилась: наверное, один из их королей был шепелявым, поэтому весь польский народ в угоду ему подражал шепелявости, что стало просто дурной привычкой.
В один из тягомотных вечеров, как всегда сидя в гостиничном номере, я монотонно бубнила себе под нос какое-то трудное для запоминания и произношения слово. Вдруг в дверь постучали, я взглянула на часы – было ровно десять. Ко мне стучала только номерная уборщица, но она приходила убирать комнату только по утрам. Время было слишком позднее, и я подумала, что, конечно же, кто-то ошибся номером, и решила не открывать, но стук повторился, и ещё требовательнее, чем прежде.
Я высунула голову в приоткрытую дверь: в коридоре, озираясь по сторонам, словно спасаясь от погони, с заговорщическим видом стоял старый лысый швейцар, похожий на мопса. Я не успела опомниться, как он уже влетел в комнату. В первое мгновение я подумала, что он как работник отеля имеет ко мне какое-то важное дело.
В его руках был пластиковый пакет, содержимое которого через две секунды уже стояло на столе – это было шампанское и коробка конфет, а он усердно распаковывал бумажный свёрток, оказавшийся букетом алых роз, которые он скромно, потупив взгляд и по-идиотски улыбаясь, сразу мне и преподнёс.
Я очень люблю розы, но, честно говоря, принимать от него эти прекраснейшие из цветов, мне было не только неприятно, но даже противно. Я воспринимала его как старшего друга или знакомого, но теперь, поняв, что он за мной ухаживает, я, право, не знала, что делать, потому что он в одно мгновение стал мне ужасно отвратителен. Я лихорадочно думала, под каким предлогом от него избавиться, но он уже открывал шампанское.
– Я сначала испугалась, думала за паном погоня, – вымол-вила я, чтобы начать как-то выяснять причину его столь странного появления.
– Да, никто не должен видеть меня здесь – я слишком до-рожу своей работой, – его лысина вспотела, а морщинистое лицо задвигалось, изображая гримасу усердия при откручивании проволоки на пробке бутылки благородного напитка.
Моментально последовал короткий хлопок – он наполнил бокалы и открыл коробку с конфетами. Прозрачная, чуть желтоватая жидкость вспенилась у поверхности и начала извергать массу газовых пузырьков, быстро бегущих вверх.
Я только слегка пригубила вино, он выпил до дна. Его лысина порозовела, глаза заблестели. Я представить не могла, чего от него можно ожидать, поэтому сидела, как на иголках, напряжённая, как стрела, готовая в каждую долю секунды вылететь из лука с натянутой тетивой, но пока не находила предлога, чтобы действовать остро и категорично.
Вскоре всё разъяснилось само собой, возможно, он почувствовал моё напряжённое состояние. Я боялась, что алкоголь придаст ему смелости, и он может начать какие-нибудь любовные притязания. Но совершенно неожиданно для меня выпитое вино подействовало на него совсем иначе. Сначала он сидел, задумавшись, понурив голову, как будто забыл обо мне и окружающем, но когда бутылка была им почти выпита, в нём вдруг пробудились и вовсе внезапные эмоции: развязался язык, и он начал рассказывать о своей жизни, о работе, о горькой судьбе пенсионера, подрабатывающего на лекарства для больной жены. Был момент, когда он даже смахнул невольно навернувшуюся слезу.
Я расслабилась и вздохнула свободнее. Надеюсь, он нашёл во мне хорошего слушателя: я не перебивала его, а он всё рассказывал и рассказывал.
Стало вдруг стыдно, что я так плохо о нём подумала. Он пришёл излить душу, ведь человек может испытывать иногда такую насущную потребность – это как скорая неотложная помощь, без удовлетворения которой невозможно обойтись. Он не нашёл более никого в критический момент душевной надобности быть выслушанным – так что же в этом плохого? Отлегло от сердца, но всё же я страстно желала, чтобы он поскорее ушёл, смотрела на него сочувственно и с искренней жалостью – что может быть горше, чем старость?
Вдруг он затих и опустил голову. Я молчала, чтобы дать ему успокоиться, прийти в себя от нахлынувших волнующих воспоминаний, но через несколько мгновений послышалось равномерное бульканье, похожее больше на храп, нежели на плач. Он спал, как это обычно делают старцы, легко засыпая, также как и пробуждаясь. Жалкая прядь волос отклеилась от предопределённого для неё места на лысине и повисла над пустым бокалом.
Было уже далеко за полночь, а он всё храпел и храпел – теперь, завладев полностью столом и уткнувшись круглым носом в галун на рукаве своей форменной одежды швейцара. Я не имела понятия, что предпринять, поэтому стала его тормошить и умолять, чтобы шёл восвояси. Он пробудился, посмотрел на меня удивлённо, поднялся со стула, бесцеремонно плюхнулся на кровать поверх покрывала и тотчас же уснул, свернувшись калачиком, ещё больше напоминая нахального мопса, предпочитающего постель своей госпожи.
Мои увещевания оказались бесполезными. Я долго сидела за столом с включённой настольной лампой, подперев голову, не думая ни о чём, боясь пропустить очень важный для меня момент пробуждения наглого мопса. Около четырёх часов утра он, наконец-то, зашевелился и поднялся с постели. Я вскочила и без слов, демонстративно открыла дверь настежь, он, стыдясь глянуть мне в глаза, вышел.
Я сразу же почувствовала себя счастливой. Поистине, всё познаётся в сравнении: я была так несчастна минуту назад, но быстрая смена отвратительной ситуации – присутствия непрошенной особы и избавления от неё – наполнило меня необыкновенной радостью. Разобрав постель, я уснула со счастливой улыбкой младенца на устах.
* * *
...Я приподнимаюсь и смотрю в заднее стекло: кто-то последовал моему примеру, используя создавшийся «коридор», но отрезал мне единственный путь выезда. Я абсолютно спокойна, но предельно осторожна, так как женщина, путешествующая одна на новеньких «Жигулях-6» выпуска сего года (это было ярко выражено, потому что в том году почти всю партию машин выпустили без молдингов), может быть лакомой приманкой для людей нечестных или хуже того, – с криминальным уклоном. «Бережёного и Бог бережёт» – мудрее не придумаешь.
Я перелезаю на переднее сиденье, пью воду, протираю лосьоном лицо, но в зеркало наблюдаю за тёмными «Жигулями», стоящими сзади. Слава Богу, ждать долго не приходится: машина выезжает, и путь свободен. Около пяти часов утра. Никакого движения при КАМАЗах не наблюдается, видимо «камазисты» ещё спят. Выхожу на момент из машины, а затем, усевшись за руль, не замеченная никем, выезжаю на дорогу.
Боже, как хороши Уральские горы! Их загадочная красота не может не трогать, не волновать душу. Каждый раз, когда
