Карин Бойе умерла в 1941 году. В Советском Союзе ее до сих пор знают только как поэтессу и автора небольших рассказов. Против ее книги можно выдвинуть ряд возражений, и я тоже их выдвину. Тем не менее я считаю, что это одно из наиболее сильных произведений западной литературы за последние десятилетия. Совершенно бесспорно, во всяком случае, что «Каллокаин» - крупнейшее антифашистское произведение. Шведская писательница обладала большой внутренней мощью.
Карин Бойе пишет о некой тоталитарной Мировой Империи, существующей неизвестно где и неизвестно когда. Многое в ней напоминает идеи Гитлера о «тысячелетнем райхе» и корпоративные идеалы Муссолини. Карин Бойе писала эту книгу в год, когда Гитлер ринулся на западную половину Европы - Францию, Бельгию, Голландию, Данию, Норвегию - и готовился к тому, чтобы наброситься на другую половину, начав покорение мира. Весь Запад в то время дрожал перед ним, считая его непобедимым. Очевидно, это отразилось и на шведской писательнице.
Но Мировая Империя Карин Бойе затмевает тогдашний гитлеровский рейх. Это роман не о раннем фашизме; не о том фашизме, который видело наше поколение, который еще только борется за мировое господство, но не побеждает. В книге Бойе изображен фашизм, доведенный до конца; вросший в почву, расправившийся с врагами, достроивший свое царство; фашизм, который мы не увидели. Каков он?
Карин Бойе пишет спокойно, задумчиво, даже тихо; нигде не нажимает на педаль, никогда не вскрикивает. Стенаний и проклятий у нее не найти. Эта писательница в полной мере владеет тем литературным приемом, который англичане называют «силой недоувеличения»: умением удваивать впечатление, понижая голос. Ошибочно считать, что ее повесть - сатира или гротеск, как говорится в одной из шведских работ по истории литературы Швеции; она ни то, ни другое. Скорее всего ее можно назвать сновидением глубоко испуганного человека. И о сне этом рассказывает кто-то, кто сам взят из сна. Герой повести, от имени которого ведется рассказ, - вначале фашист, и даже преданный, убежденный фашист. Он искренне считает тоталитарное корпоративное государство, в котором живет, естественным и разумным. «Так надо, так хорошо», - думает он. Тем страшнее то, о чем он рассказывает.
Это чудовищное государство. Смутно говорится о том, что возникло оно после какой-то «великой войны» (не после второй ли - снилось писательнице?), знаменуя конец «цивильно-индивидуалистической эпохи». Новый. военно-корпоративный порядок действует уже много лет. Он прост. Со всеми свободами покончено навсегда. Каждый житель подчинен строжайшей казарменной дисциплине, все города, как дивизии, под номерами. Есть города химиков, города текстильщиков, обувщиков, мукомолов. Каждый город закрыт для остального мира и по краям опутан колючей проволокой. Выехать, из одного в другой простым жителям нельзя.
Когда население какого-то города из-за нехватки рабочей силы или нарушения предписанного соотношения полов приходится пополнить за счет населения из другого места, отобранные властями переселенцы покидают своих близких навсегда; больше они их не увидят и едва ли о них услышат. Всех вновь прибывающих в город сопровождает полиция. Право па разъезды (под особым наблюдением) имеют только служащие транспортных линий, но и те живут в специальных городах. Люди на все времена разделены на не соприкасающиеся Друг с другом профессии.
Вся жизнь, с утра до утра, проходит под ежеминутным надзором фашистской полиции. Надзор не утаивается. На стенах в каждой квартире висят аппараты «ухо полиции» и «глаз полиции», работающие при свете и в темноте. Полиция видит все, слышит все, знает все, и это уже норма. Введены и другие правила. Каждый обязан доносить на другого: жена на мужа, сын на отца, сосед на соседа. Так и живут. Все горничные на службе полиции; каждую неделю они подают рапорт о семье, в которой живут. Им же дано право вскрывать все письма. Почтовая связь между людьми, однако, почти прекращена. Цензура пропускает только письма, содержащие короткие, деловые и проверенные сообщения.
На всех жителей заведены досье. Здания с секретными картотеками занимают огромные пространства. На организованных властями собраниях - других не бывает - в каждом из четырех углов сидит наблюдатель.
Изобретен новый способ допроса: укол препаратом каллокаин, после чего у людей сразу и совершенно безболезненно развязывается язык. Изобретатель каллокаина - он же герой романа - с удовлетворением отмечает: «Мысли чувства больше не будут принадлежать нам одним, наконец-то будет покончено с этой нелепостью!… Как могут они быть личным делом каждого?» Вслед за изобретением каллокаина издается закон о «преступных помыслах» и «антиимперском складе характера». Закон с обязательной силой применяется при следствии и в судопроизводстве. Газеты извещают население: «Мысли могут быть наказуемы».
Но на мысли времени почти не остается. Каждый час в жизни человека распределен с математической точностью. Все для него решено - на время после работы тоже. Пять вечеров в неделю он или она является на военную или полицейскую службу. Отсюда такие гигантские масштабы официальной полиции: каждый - полицейский против другого. Один вечер проводится на фашистских собраниях и торжествах. В последний вечер недели можно оставаться дома и вести семейную жизнь. Но любви между супругами - той, которую люди знали в «цивильно-индивидуалистическую эпоху», - уже нет или почти нет. Есть только сожительство, также совершаемое под непрерывным наблюдением «глаза полиции». Брак все еще нужен для деторождения, точнее - для пополнения имперских людских резервов. Любовь помимо и сверх этой цели считается ненужной и даже опасной романтикой, пережитком каменного века. «Среди нас бродят неандертальцы», - говорят фашисты о тех, кто еще думает о любви в старом смысле.
Нет больше в семейной квартире и детей - по крайней мере, детей старше семи лет. По достижении этого возраста мальчики и девочки отделяются от родителей и переводятся в Унгдомслэгер, где их делают дисциплинированными солдатами. Дети до семи лет, оставаясь с семьей, воспитываются на детских площадках, где их учат взрывать игрушечные бомбы, поджигать игрушечные дома и играть с игрушечными торпедными катерами.
Личную жизнь заменяет фашистская казарма. Все ходят в форме. Все живут до инструкциям. Каждый - точно прилаженный винтик одной гигантской, неизвестно куда и неизвестно зачем движущейся машины. Можно только работать, служить и плодить потомство. Ради чего, знает только невидимая, всемогущая верховная власть фашистов. Имена главных властителей даже не называются, на виду только их помощники, чиновники и полицейские.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
