Фин не видел этих мальчиков, но, по зулусскому преданию, суровый старый командир полка, состоявшего из ветеранов бригады Белебеле, заплакал, когда дети передали ему приказ.
— Вы — герои; как мужчины и герои, вы умрете от копья, а не от палицы, предназначенной для преступников, — сказал он.
Услышав эти слова, мальчики гордо построились в одну шеренгу, автоматически заняв в ней места, соответствовавшие их возрасту. Восьмилетние дети не менее стойко, чем старшие, ожидали смерти, которая приближалась к ним в облике молчаливых, объятых скорбью воинов, которым был дан приказ убить детей. «Они умерли как мужчины».
Фин осуждал Чаку за эти и другие столь же варварски жестокие убийства. Чака возражал, что приказ есть приказ и весь народ должен знать, что ожидает тех, кто не считается с его желаниями и повелениями. Законы и распоряжения существуют для того, чтобы им подчинялись, и любое послабление приведет сначала к распущенности, а потом к хаосу. «Важно установить виновность человека, а наказание одно — смерть, даже если его проступок кажется незначительным. Если б я поставил тебя на свое место всего лишь на одну луну, страна зулусов распалась бы на части: следуя глупым взглядам белых людей, ты стал бы прощать мелкие проступки. Но проходить мимо них — это все равно что не замечать, как лопнула нательная рубаха, из тех, что изготовляют у тебя на родине. Вскоре на ней появятся большие дыры, а затем она превратится в такие же лохмотья, какие я вижу на тебе. Не забывай об этом, если тебе доведется когда-нибудь править целым народом, особенно таким непокорным и воинственным, как зулусы. Право, Мбуязи (так называли Фина зулусы), когда я гляжу на тебя и твою рубаху, мне хочется смеяться, ибо ты уже сейчас похож на сакабула (самец птицы-вдовушки с длинным хвостовым оперением), который только что вырвался из когтей ястреба. А все почему? Да потому, что ты не починил вовремя свою рубаху, считая, что ничего дурного с ней не случится. Когда ты наденешь другую, целую — позаботься о ней, а пока не научишься этому — нечего учить меня управлять зулусами; твои мысли по-этому поводу столь же глупы, как поведение человека, который мочится против ветра (то есть противоречат здравому смыслу)».
Чака, привыкший к кипучей деятельности, не мог допустить, чтобы его армия прозябала в праздности. Уже на берегу реки Умзимкулу он заговорил об этом на военном совете и, даже не выслушав мнения присутствующих, решил не давать войску ни дня отдыха на родине. С крайнего юга армия должна была отправиться на крайний север и, обогнув бухту Делагоа, ударить по Сошангаану, — к этому времени он стал независимым правителем, и могущество его все время росло. Власть Чаки была настолько велика, что никто из членов совета — даже Мдлака — не решился ему противоречить. И когда армия прибыла к реке Умгени и стала лагерем там, где сейчас находятся две площадки для игры в гольф, Чака издал «указ»: «Марш в страну Сошангаана, чтобы и духу вашего здесь не было».
Несомненно, что Чака был самым популярным и уважаемым из королей зулусов, их национальным героем, — но только до кончины своей матери. После же смерти Нанди, когда меланхолия, охватившая короля, толкала его на отвратительные поступки, отношение к нему изменилось.
Как нередко бывает, подготовка к перевороту началась в придворных кругах. Мкабайи и М-Мама — тетки Чаки — первая была ловкой интриганкой с железной волей и ядовитым языком — стали нашептывать мятежные слова Мхлангане и Дингаану. «Сколько еще мучиться зулусам? Страна взывает к вам! Торопитесь, или вы станете очередными жертвами!» Мкабайи превратила в свое послушное орудие коварного Мбопу, королевского министра двора. Это стало возможным потому, что между королем и всеми его друзьями наступило отчуждение: как и все остальные подданные, они боялись Чаку.
Кроме того, Мкабайи ожесточила друзей Нанди, распустив ложный слух о том, что королева не умерла от болезни, а была убита Чакой. (Кстати сказать, этот слух был в дальнейшем подхвачен местными жителями, бежавшими в Порт-Натал. К списку гнусностей, приписываемых Чаке, они с готовностью добавили убийство матери. Вот истоки клеветы, которую распространили в дальнейшем некоторые писатели и другие лица).
Северный поход армии, уже измотанной кампанией против пондо, явился той каплей, которая переполнила чашу. Между тем король, оставшийся дома, среди женщин, обратил свой гнев на них. С упорством разыскивая тех, кто с помощью колдовства убил его мать, он установил, что некоторые женщины завели у себя кошек, доставленных в его страну через Делагоа. Чака решил, что эти женщины — злые волшебницы, и предавал их казни целыми десятками, пока общее число жертв не достигло почти трехсот. Эти убийства еще больше разожгли ненависть, переполнившую сердце Мкабайи.
Однако непосредственным поводом к выступлению против Чаки его братьев явился приказ короля, полученный армией в краале Ситайи, в местности Ква-Ц'еза. Приказ гласил, что у-диби должны быть отправлены домой, где из них сформируют новый полк — полк «Пчел». Всем же воинам — как рядовым, так и офицерам — надлежит впредь самим носить свои пожитки. Ситайи был отцом Мбопы. В его краале и разработали свой план Дингаан и Мхлангана. Объявив, что они нездоровы, братья короля вернулись в Дукузу в сопровождении Нкунзи-Езипдлову из клана Мбопы. Сводный же их брат Мнандо, не посвященный в тайну заговора, остался с войском.
Однако, дойдя до Дукузы, братья вспомнили об устрашающем величии Чаки, перетрусили и вернулись и свои краали поблизости от Дукузы, известив Чаку о том, что больны. Чака в самых энергичных выражениях высказался по поводу изнеженности братьев, но, к их великой радости, ничего не предпринял. Мкабайи, однако, беспрерывно оказывала на них давление, особенно потому, что казни женщин, державших кошек или подозревавшихся в этом, не прекращались.
Между тем Мдлака потерпел поражение в борьбе с Сошангааном. Теперь он вел свою умирающую с голоду армию по побережью на родину.
Глава 25
Смерть в Дукузе
Чаке был сорок один год, но звезда его уже закатилась, хотя сам он об этом и не подозревал. Одинокий и величественный, зулусский император часами предавался скорби или грезил, сидя на большой скале, с которой была хорошо видна вся его столица Дукуза. В таких случаях он брал с собой всего одного воина, но и тот держался вдали, однако на таком расстоянии, чтобы услышать его зов. Духовная прострация, в которую он впал после смерти матери, стала проходить — время излечивало последствия удара, едва не убившего Чаку. Но мизантропия и связанная с ней дикая жестокость отступали медленнее всего. В остальном мысли Чаки были предельно ясны. Такой же четкостью отличались и честолюбивые планы, которые он строил для зулусской нации.
