– Будешь дурить, стукну, – предупредил Илья, прежде чем расстегнуть на пленнике пояс. – Ставь эту штуку вот этак… Держи крепко, чтоб не шелохнулась.
Юла встал у Быка за спиной, в трёх шагах, взвёл на обоих пистолях курки.
– Держишь, что ль?
У Фрола на лбу выступила жила, зубы заскрипели, из груди вырвался натужный рык, но не подкачал пятидесятник, дал Илье согнуть нетонкий лист, как следовало.
Быстро вставив в заранее просверленные дырки несколько стальных скреп, Илья предупредил:
– Отпускаю. А ты оба конца держи. Соскочат – убить могут.
И пошёл колотить молотком, заклёпывать – сам оглох и остальных оглушил. Зато управился быстро. Раструб встал, будто влитой. С одной стороны – круглое отверстие, куда Ильша всунул долото, просверлил в бочке дыру для фитиля.
Дальше пустяки: вставить снур, смочить его маслом, отсчитать длину, чтоб хватило на четверть часа горения. Переход до церкви долгий, а бегать Илья не свычен.
Бык с любопытством наблюдал, как ловко и красиво работает мастер.
– Жалко, ты мне раньше не встретился. Может, столковались бы, – вздохнул пятидесятник. – Глядишь, по-иному бы у нас всё вышло.
Шпиг прикрикнул на него:
– Ну ты гляди, вор! Всё Автоному Львовичу доложу!
Но прикрикнул не грозно, больше по обязанности. По дёрганому лицу Юлы было видно, что очень ему всё это не нравится – и подземелье, и близость пороха, и подопечный.
– Приковал бы ты его обратно, что ли, – попросил преображенец, а когда увидел, что Илья, занятый фитилём, не торопится, пробормотал. – Ну, тогда я сам. Смотри, вор! У меня рука твёрдая.
Положив один пистоль на землю, а второй наставив Быку прямо в грудь, он кое-как замкнул на поясе арестанта пояс и с облегчением убрался к противоположной стене.
Теперь оставалось только ждать ночи. У Ильши были часы собственного изготовления, лучше немецких: с половину райского яблочка, на каждый час вылазит своя картинка, на полчаса бой, на четверть часа звон, а минут не было вовсе, ибо минуты – суетная чужеземная выдумка и русскому человеку ни к чему, у нас в языке и слова такого нет.
Зеркалов сказал, что князь-кесарь вернётся со службы поздно, не ранее третьего часа пополуночи. Дозорные стрельцы, едва увидев приметную карету, по цепочке дадут знак отцу Савве. Тот спустится в подкоп, ударит половником в оловянный таз – то и другое поп принёс из дому, окропил святой водой и посулился хранить в почёте, внукам показывать: вот, мол, чада, чем на Руси пала власть сатанинская.
Услышав оловянный стук, Ильша запалит фитиль. И пойдёт всё, покатится, как обвал с горы – не остановишь. За взрывом на Большой Никитской вспыхнут пожары и ударит набат. Англицкий посланник отправит Алёшку сообщить, что князь-кесарь взорван и в Москве началась смута. Стрельцы, что засели в засаде у Преображёнки, будут схвачены солдатами и ярыгами. Митьша погасит пожары. Ромодановский объявится жив и здоров. И объегорят наши бесы чужеземных чертей. Загрызли бы они друг дружку и провалились все вместе в преисподнюю, то-то человечеству бы радость…
Словно в ответ на невесёлые Ильшины мысли, Фрол заворочался, завздыхал. Ему, думать надо, было много тяжелей. Сначала своё отечество врагу продал, потом продал собственных товарищей. А по виду мужик сильный, не ломкий.
– Не пойму я, детинушка, что ты за человек, – сказал вдруг Бык. Значит, и он про Илью думал.
– Обыкновенный человек, русский.
– Так и я русский.
– Какой же ты русский, если ради шведа стараешься?
Ильша поглядел на часы. В цифирном окошке вылез двурогий месяц – два пополуночи. Скоро уже.
Пятидесятник грохотнул цепью.
– А чем наши каты из Преображёнки лучше шведов с англичанами? Те хоть невинных на дыбу не подвешивают, не лезут табашными пальцами в русскую душу, не выворачивают её наизнанку!
Так же красно Илья ответить не умел и пробурчал:
– А тем наши каты лучше, что за Русь и русскую веру стараются.
– Вроде не глупый ты мужик, мастер, а дурное говоришь. Какая Богу разница, швед ли, русский ли. Господу враг не швед, а Сатана. Пётра-царь самый Сатана и есть, а Карла против него бес невеликий, да чужой, к тому же.
Зря он это при шпиге, подумал Ильша, примечая, как Юла постреливает туда-сюда своими острыми глазками. Ишь, притих. Может, прибить ирода от греха, пока не донес?
Слова пятидесятником были, однако, сказаны веские, не отмахнёшься. Подумал Илья, подумал, и ответил так:
– Господу, тово-етова, может, разницы и нету, швед или русский, а вот чтоб всяк за свое отечество стоял, как сын стоит за отца, это по-божески.
– Какой тебе Пётра отец?
– Тьфу ты! – рассердился Илья, не привыкший к долгим беседам. – Я ему про Фому, он мне про Ерёму! Сегодня Пётр, завтра еще кто, а Русь была, есть и будет. Если только иуды вроде тебя её чужим бесам не продадут!
На этом спор закончился – из галареи донёсся частый, гулкий грохот. Это отец Савва, возволновавшись, подавал условный знак и от усердия колотил в свой оловянный таз, будто в бубен.
– Пора! Поджигай! – сказал Юла, мелко перекрестившись, и вынул свои пистоли.
Запалил Ильша трут. Промасленный фитиль взялся сразу, по нему пополз весёлый огонёк. – Встань-ка, отомкну, – сказал Илья, подходя к Быку. Тот поднялся с земли, расставил руки.
– Ну спасибо. Честно сказать, боялся, вы меня тут оставите. Своё дело я сделал, более не нужен.
И так расчувствовался, что крепко обнял своего освободителя поперек туловища.
– Ладно, ладно, чай, не на Пасху – обниматься-то, – проворчал Ильша. Ему так было несподручно – никак не мог нащупать на Фроле железный пояс.
Пятидесятник сказал:
– Есть. Давай!
– Чего давать-то? – удивился Илья. – Пусти-ко, времени мало. Не то бежать придётся, я не люблю…
Внизу, за его спиной что-то звякнуло.
Обернулся – сзади на корточках сидел Юла. Фрол вдруг расцепил объятья и проворно отскочил. Отпрыгнул и Юла.
Хотел Илья повернуться – зазвенела цепь, не пустила. Пояс-то, оказывается, был теперь на нём, и запор замкнут! Вот чего Бык обниматься полез! А шпиг сзади ключом закрыл! Что за чудеса?
– Не пристрелить ли для верности? – спросил Юла, поднимая пистоль.
– Незачем, – остановил его пятидесятник. – Оставь человеку время помолиться. Ну, прощай, мастер. Скоро сам у Господа спросишь – всё равно ль ему, русский ты али нет.
С этими словами Фрол нырнул в галарею, шпиг вприпрыжку за ним.
Ещё не придя в себя, Ильша рванул цепь. Она сидела прочно – сам делал. Пожалуй, и Брюхан это кольцо из стены не выдрал бы.
Мешок с инструментами остался лежать около пороховой бочки, не дотянуться.
