Викторовича смысле, хотя и в несколько странной редакции. Смысл был таков, что Щусев был наказан как человек, но его высокого мастерства никто не отрицал, поэтому ему следует заказать проект здания президиума АН СССР и создать условия для скорейшего начала проектирования». Еще одна возможная причина возвращения Щусева к работе изложена в воспоминаниях другого щусевского сотрудника, выступившего его соавтором по дому Наркомзема, - Дмитрия Дмитриевича Булгакова. Последний утверждал, что Щусев, узнав об аресте Михаила Нестерова, добился приема у самого замнаркома госбезопасности Лаврентия Берии. Тут и выяснилось, что Берия хорошо знаком с творчеством Щусева. Мало того что Щусеву удалось отбить своего друга Михаила Нестерова от НКВД, он еще и получил от Берии предложение строить в Тбилиси Институт Маркса - Энгельса - Ленина. Скорее всего, Булгаков перепутал - за арестованного Нестерова Щусев заступался в 1924 году, а в 1938 году он ходил просить за зятя художника - Виктора Николаевича Шретера. Нестеров тогда не был арестован.
Эта интереснейшая версия подтверждается рассказом сына Берии, Серго: «Он (Берия. - А.В.) был очень разносторонним и талантливым человеком, творческой личностью. В юности учился играть на скрипке, и у него неплохо получалось, но из-за объективных препятствий он не смог продолжить обучение. Семья отца жила очень бедно - чтобы дать сыну образование, мой дед продал дом. Отец хотел стать архитектором, закончил три курса архитектурного факультета. И хотя ему не суждено было доучиться, он до конца жизни любил эту профессию. Помню, как у нас в доме часто собирались известные архитекторы того времени - Щусев и Абросимов, отец с интересом обсуждал с ними различные проекты. Никогда не забуду, как они насмехались над утопическим проектом постройки гигантского, высотой почти в 300 метров, Дворца Советов в Москве на месте разрушенного собора. Бредовость этой затеи их забавляла. Кстати, и Сталин, вопреки расхожему мнению, весьма холодно относился к этому строительству. Тем не менее дворец все же начали возводить».
Действительно, Берия три года отучился в Бакинском техническом училище, где впервые и узнал о Казанском вокзале и его архитекторе Щусеве, по произведениям которого будущий всесильный нарком постигал архитектуру. Так что версия о Берии, вступившемся за Щусева, вполне правдоподобна. Алексей Викторович рассказывал, как проходила его официальная реабилитация: «Однажды вечером в здании Академии архитектуры собрались несколько человек: президент В.А. Веснин, вице-президент К.С. Алабян, архитекторы Савельев и Стапран. Председательствовавший В.А. Веснин произнес краткую вступительную речь и предоставил слово одному из двух обвинителей. Не знаю, кто из них говорил, но выступление было довольно длинным и по своему содержанию мало отличалось от писем, помещенных за год до этого в “Правде”. Тон был запальчивый, но, когда произносилось “Щусев”, В.А. Веснин звонил в колокольчик и поправлял: “Прошу Вас говорить “академик Щусев или Алексей Викторович”. После окончания этой запальчивой речи В.А. Веснин достал из ящика стола фотографию и, не выпуская ее из рук, показал сидевшим в некотором отдалении Савельеву и Стапрану и тут же спросил: “Скажите, пожалуйста, что это за здание?” Оба ответили, что это их первоначальный проект гостиницы “Москва”. “Стыдно вам, молодые люди!” - воскликнул Веснин и перебросил им фотографию. Это оказался фасад гостиницы для какого-то южного города (кажется, Ялты), выполненный Алексеем Викторовичем задолго до начала работ по проектированию гостиницы “Москва”.
В “Архитектурной газете” на третьей странице была помещена маленькая заметка о том, что такого-то числа такого-то года специально выделенная комиссия рассмотрела претензии Савельева и Стапрана к академику Щусеву и нашла их несостоятельными».
Та самая фотография, что была показана Весниным незадачливым авторам «Москвы», изображала не гостиницу в Ялте, а санаторий в Мацесте, спроектированный Щусевым по конкурсу еще в 1927 году. Вот и получается, что еще неизвестно, кто у кого что украл. А размеры газетной заметки были слишком малы, чтобы компенсировать Щусеву понесенный моральный ущерб и потраченные нервы.
Охотный ряд и не узнать... Начало 1940-х годов
Очень любопытна история о несостоявшемся восстановлении Щусева в Союзе архитекторов. Зодчий не простил гонений и возвращаться туда не собирался, а вместо этого вступил в Союз художников-оформителей. Он поставил условие, что вернется в ряды союза лишь при условии изгнания оттуда Савельева и Стапрана. В итоге восстановили его посмертно. Вернувшись в работу, Щусев принялся достраивать здание гостиницы «Москва», одна башня которой уже была возведена Савельевым и Стапраном. Тогда Щусев, выстроив вторую башню по своему проекту, остроумно решил закрепить свое авторство, вот и вышло как в песне «Уральская рябинушка»: «Справа кудри токаря, слева кузнеца».
Итак, столь «разный» фасад гостиницы стал следствием политической конъюнктуры, господствовавшей в 1930-е годы, насилием над творчеством, попытки со стороны власти навязать архитекторам свое некомпетентное мнение. Что в результате и вышло - здание гостиницы, которое трудно назвать шедевром. Зато можно сказать, что гостиница «Москва» в полной мере отразила то жестокое время, в которое она строилась. Жертвами стали и сами зодчие.
Отдельная тема - знаменитые постояльцы «Москвы». Не было в Советском Союзе более-менее известного человека, который хотя бы раз не побывал в роли ее гостя. Артисты, писатели, художники, ученые и простые граждане, делегаты всяких съездов и собраний -широкая палитра мемуаров, воспоминаний, впечатлений.
Одним из старожилов гостиницы был Аркадий Исаакович Райкин (1911-1987). Известность пришла к нему еще до войны (артист тогда жил в Ленинграде), афиши, объявляющие о его гастролях в Москве, печатались огромными буквами. Впервые он поселился в гостинице в 1940 году, останавливался исключительно в одном и том же номере 1211 и мог жить здесь до полугода. Так продолжалось более четверти века, до тех пор, пока Райкин не получил в столице квартиру в Благовещенском переулке. Он стал одним из самых популярных людей в Советском Союзе, актер шутил на даче у Сталина, дружил с Брежневым, его монологи и скетчи расходились на цитаты. Но одному Богу известно, чего это стоило Райкину. Он поседел, когда ему еще не было тридцати, а потому большую часть жизни вынужден был красить волосы в черный цвет. Как-то после очередного концерта в Москве поздним вечером Райкин приехал в гостиницу. Выйдя из лифта на своем этаже, он решил развлечься - медленно шагая к номеру, артист стал снимать с себя одежду, до тех пор, пока не остался совсем голым. Жене, идущей позади, оставалось лишь подбирать брошенные супругом вещи.
Часто жил в гостинице «Москва»
