– У всех на глазах комэск погиб, а некоторым кусок в горло лезет, аппетит проснулся!
Михаил резко повернулся и вышел.
Вот ведь положение! Если бы двигатель работал хорошо, комэск остался бы жив, но тогда Михаил приобрел бы несмываемое пятно и позорную репутацию труса. После катастрофы его репутация осталась неизменной, но окружающие сочли его невольным виновником гибели комэска. Прямо заколдованный круг какой-то! И неужели механик с инженером просмотрели скрытую неисправность? Не должно было такого случиться – специалисты вроде грамотные.
Михаил ушел в свою землянку – теперь ему хотелось побыть в одиночестве.
Вечером «особист» арестовал инженера. В полку пополз слух: «Враги народа, вредители, технику из строя тайно выводят…» Михаил лишь горько усмехнулся про себя: «Какие же они вредители? Просто не смогли вовремя выявить неисправность».
По законам военного времени и механика и инженера могли расстрелять, однако трибунал отправил их в штрафбат – смывать вину кровью.
Михаилу дали самолет разбившегося комэска. Михаил был не робкого десятка, но даже он, садясь в кабину самолета, испытал невольный страх. Однако летчиков и самолетов остро не хватало, и было не до сантиментов. Хотя авиаторы – народ суеверный: они не фотографировались перед вылетом и не говорили «последний», а только – «крайний» полет.
Оставшийся без ведомого, сбитого в бою, новый ведущий, Петр Дудков, в звено которого определили Михаила, принял его прохладно.
– Если бы не война да не приказ командира полка – сроду бы с тобой не полетел, – заявил он Михаилу. – Самолет у тебя – погибшего комэска, причем погиб он из-за тебя!
– Я-то здесь при чем? – поразился Михаил. – Предупреждал я и механика, и инженера полка – двигатель не в порядке, так меня в трусости заподозрили, проверить решили. В чем моя вина?
– Была бы твоя вина, я бы тебя не только ведомым не взял – руки тебе не подал, но как-то оно все равно не так.
Петр махнул рукой и отошел, не желая больше продолжать разговор.
Михаилу тяжело было слышать незаслуженные упреки. Он понимал – только время и его личная храбрость в бою могут снять подозрения и улучшить отношения с боевыми товарищами, другого не дано. И лучше, что Петр сказал то, что думал, а не стал держать камня за пазухой. Ведь многие наверняка думают так же. Кто для них Михаил? Темная лошадка! В запасном полку в остатки прежнего авиаполка влились новые летчики, механики и техники, и во вновь сформированном полку их было большинство. С учетом потерь, из тех, кто знал Михаила еще по полетам на «Яках», остались буквально единицы.
Утром их пару послали на разведку за линию фронта. День был знаменательный – 23 февраля, праздник РККА. Но сводки Совинформбюро сообщали неутешительные новости, в основном преуменьшая успехи врага и преувеличивая достижения наших войск.
На самом же деле немцы под Вязьмой окружили группу наших войск. В котел попали 41-я кавалерийская дивизия, 250-й стрелковый полк и некоторые другие части. И потому задачей звена была глубокая разведка: где у немцев резервы и какие силы они сосредоточили на подходе к Вязьме.
После завтрака и получения приказа они вылетели на разведку. Висела низкая облачность. Сейчас бы подняться за облака и вынырнуть из них прямо над районом поиска, да только задача эта была невыполнима. Нет на «ЛаГГах» ни радиополукомпасов, ни других пилотажных приборов, позволяющих лететь «вслепую». Вот и приходится прижиматься к нижней кромке облаков – метров двести от земли. Опасно: сбить могут с земли даже из пулемета, а бронезащиты у «ЛаГГа» нет и местность под крылом проносится уж очень быстро, невозможно заметить замаскированную зенитку.
Они проскочили передовую, а дальше маршрут лежал вдоль разбомбленного шоссе – оно должно было все время оставаться слева, как ориентир. Пронеслись над железнодорожной станцией. Михаил успел заметить на пути бронепоезд, а дальше по шоссе – танковую колонну.
Истребители летели низко и быстро – зенитки просто не успевали открыть прицельный огонь.
Дудков покачал крыльями и заложил вираж – видимо, решил пройти еще раз, посмотреть повнимательнее.
На перегоне к станции они заметили еще один, хорошо замаскированный бронепоезд. Он был укрыт сетями, покрашен в белый цвет и потому сливался с заснеженной местностью. Выдал его дымящий паровоз.
Но немцы успели предупредить экипаж бронепоезда по рации, и, когда появились истребители, по ним был открыт зенитный огонь. По ведущему промахнулись, наспех выставив неправильное упреждение, а вот самолету Михаила досталось – по фюзеляжу и крыльям застучали пули.
Секунда – и истребители бы скрылись, но внезапно хлопнул взрыв, разворотило приборную панель. Михаил почувствовал удар в левую ногу. Однако самолет продолжал слушаться рулей, не горел, в кабине не пахло дымом.
На обратном пути ведущий немного изменил курс.
Неожиданно у деревни Дугино они выскочили к немецкому аэродрому, на котором стояли бомбардировщики «Юнкерс-88». Ударить бы по ним из пушек и пулеметов, но приказ был строг: разведка строго по маршруту – и сразу на свой аэродром. Командованию как можно скорее нужны были разведданные.
Левая нога у Михаила немела, управление раненым самолетом давалось все с большим и большим трудом. Влево еще как-то удавалось поворачивать машину, поскольку правая нога действовала, а вот вправо… Михаил помогал элеронами самолету, переносил правую ногу к левой педали и, как мог, нажимал. Получалось плохо – мешала ручка управления. Боли Михаил почти не ощущал, но появилась слабость.
Петр понял, что с Михаилом что-то не так, потому что его самолет рыскал по курсу. Дудков перестроился и теперь летел крыло к крылу с машиной Михаила, делая ему какие-то знаки. Но Михаил не мог их понять, все внимание его было сосредоточено на управлении поврежденным самолетом.
Внизу промелькнула передовая, обозначившись чернеющими на белом снегу траншеями и вспышками выстрелов. Это уже была удача – все-таки летели над своей территорией.
Дудков, выведя вперед свой самолет, подвел Михаила к аэродрому и начал снижаться. Михаил – тоже. Но перед посадочной полосой истребитель Дудкова резко ушел в сторону, освобождая Михаилу коридор для снижения.
Пилот повернул кран выпуска шасси, сажая «ЛаГГ» на основное шасси, и дал небольшого «козла». Самолет помчался по полосе. Михаил сбросил обороты, потянул на себя ручку управления. Все, касание дутиком. Пилот перекрыл бензокран и выключил зажигание. Тормозить одной ногой ему было невозможно – самолет крутанулся бы вокруг своей оси и перевернулся.
«Черт, какая же все-таки полоса короткая!» – про себя чертыхнулся Михаил. Как ни старался он снижать скорость, самолет остановился уже в снежном бруствере на конце полосы.
Сил хватило, чтобы отбросить фонарь, а дальше уже помутившаяся память сохранила только обрывки событий. Как его вытаскивали из кабины, Михаил не помнил вовсе. Затем – салон несущейся по полю санитарной машины, озабоченный врач рядом. Потом – склонившееся над ним лицо Дудкова, и… провал в памяти.
В себя Михаил пришел уже в палате госпиталя. С трудом разлепив веки, он увидел над собой белый потолок. Стал вспоминать – таких в полку точно не было, ни в одном здании. Где-то за стеной – приглушенный разговор. Сильно пересохли губы и хотелось пить. От сухости во рту язык был настолько шершавый, что Михаил даже сказать ничего не мог.
Кто-то рядом заметил, что Михаил открыл глаза. Мутным взглядом летчик заметил приближающийся белый халат и огромные участливые глаза.
– Потерпи, миленький!
К губам приложили мокрый бинт. Михаил жадно сосал его, глотая влагу. Мало, хочется еще!
– Пить! – едва слышно прошептал он.
Ко рту поднесли маленький заварной чайник, только в нем был не чай, а обычная вода.
– Пей понемногу, касатик, – мягкий женский голос, запах женщины и вода!
Михаил дважды передыхал, пока одолел чайничек. Стало полегче, и он уснул. Не впал в кому, а уснул. Проснувшись, снова попросил пить.
