в дело моё… Да она и сама про то так говорила.
— Вот, — поднял палец Пимен. — Верит! А ты что же получается, сию веру её решил обмануть? То что получится-то? Да ничего доброго из того не выйдет. Сейчас ты человек с идеей, а так окажешься чем?
— Ну так идея-то никуда не денется, просто надобно на другое время её оставить и всё! — возразил я Пимену.
— Хочешь, я тебе одну историю расскажу? Она про другое дело, но ты сам рассудишь, как это к тебе относится.
— Расскажи, только история сия какая, из той, что придумывают, или правда случившаяся?
— А какая разница-то?
— Ну, мне всегда казалось, что всякие байки придумывают лишь затем, чтобы себя обмануть, хотя иногда они и звучат красиво…
— Не знаю, не знаю… По мне так любая история хороша, ежели она нам понимание открывает…
— Что ж, будь по-твоему, отец Пимен, соглашусь и в этом с тобой.
— Только эта история и правда произошла с людьми… В монастыре одном она случилась, под Новгородом. Жил там один монашествующий, да порой принимал исповедание во грехах у приходящих к нему по сильной нужде. Монах сей уже лет был не юных, постриг имел давний, но в силах ещё полных… — Пимен на мгновение замолчал, словно вспоминал и переживал ту историю заново. — Так вот однажды пришла к нему на исповедание одна женщина. Нужда у неё какая-то была сильная, но и по всему правилу ничего осудительного в мыслях не имелось. Исповедал он её, да оба довольны исповеданием остались. Женщина та ушла, а через какое-то время вновь к сему монашествующему исповедаться явилась. Дело обычное, духовные чада для окормления так и рождаются ведь… Только чем больше она приходила исповедаться, тем человечнее, по-мирским заботам всё больше, их разговоры случались. Так вот лукавая страсть проникла в сего монашествующего, да стали они на встречах любовным утехам предаваться, в кельи-то… Кончилось так, что сам монашествующий понял, не его путь монашеский, а надобно по-совести в мир возвращаться. Уговорились они, что всё монах оставит и придёт к сей женщине на постоянное житьё, и женитьбу уже надумали. И вот, пришёл день, когда этот монашествующий покаялся во грехах своих и оставил своё монашеское облачение, бороду сбрил, волосы по мирскому обрезал. Расстригли в общем его. А женщина та в это самое время в нетерпении ожидала своего любовника у себя дома. И вот, пришёл он к ней, дверь она ему открывает и как посмотрела, так и охладела сразу же…
— Как же так, ведь… — я совершенно не ожидал такого поворота истории, но слушал с интересом и вниманием.
— Подожди, Иван Иванович, сейчас ты всё и уразумеешь, — спокойно сказал Пимен и продолжил: — Она и сама не ведала, что такое с ней произойти сможет-то. Уж и рыдала она, и каялась, да только не мил больше был ей её любовник, а даже и противен.
— Но отчего же так⁈ — опять не сдержал я недоумения.
— Вот, — Пимен ещё раз поднял палец, показывая, что вот сейчас и будет вся соль истории. — А дело стало так, что как только она увидела своего любовника в обычной одежде, да без бороды и по-мирскому подстриженным, так и противен он ей стал. Ведь потому страсть в ней и разгоралась, что с монашествующим любовничали, а так никакой страсти и не стало. Так-то вот сатана в лукавое искушение вводит-то человеков, — Пимен вздохнул. — Да только не конец это истории, а конец у неё совсем иной…
— Так что же, в монастырь он поди вернулся, верно?
— В монастырь-то он вернулся, да вовсе не так как ты подумать можешь… Пришёл он к монастырю и повесился перед воротами ночью… Вот так-то с пути сбивается человек, ежели от своей идеи твёрдой отказывается по слабостям духовным.
— Что же ты сказать-то хочешь, отец Пимен? Что Агафья Михайловна откажется помогать мне, ежели я идею с новой машиной отложу? Так что ли выходит?
— Эх, Иван Иванович, не в том соль-то историй, чтобы мы их так прямо рассуждали, не в том…
— А в чём же тогда? Уж больно ты на загадки, как мне кажется, горазд.
— Истории для того и рассказывают, дабы нам из них общее понимание выносить, — спокойно, но твёрдо сказал Пимен, — Вот отложишь ты своё главное дело, а на другие силы начнёшь вроде бы по верному рассуждению расходовать, а ведь самая соль-то твоего таланта и пропадёт так, растеряется. А сказано в Писании, что ежели талант свой, выданный тебе по силам твоим, в землю закопаешь, думая после отрыть и воспользоваться, то после только труху откопаешь, а не идею свою. Застоится твоя идея в тебе, а другие дела закрутят и ничего не останется.
— И что же мне, другие дела бросить по-твоему⁈ Нет, я так не могу. Как говорят, взялся за гуж, не говори, что не дюж.
— Да нет же, зачем бросать то, что тебе посылается⁈ — даже с каким-то весельем сказал Пимен, — Ты пойми, Иван Иванович, ежели тебе посылается дело доброе, то и сил, и людей на него Господь тебе даст. Главное, чтобы ты веру в это доброе дело не оставлял и само дело не откладывал по неверию своему. А Агафья Михайловна ли, Модест ли Петрович, они же тебе доверяют по самой главной твоей идее, с остальным же как соратники сопутствуют по этому доверию своему. Не подводи доверия их доброго, да трудностей не бойся без нужды. Вот такой общий урок из истории этой и можно извлечь. Ежели своего оставлять не будешь, да в себе не станешь выгоды пустой выискивать для чинов да званий, то сердца людские всегда будут сопутствовать тебе в деле. Потому не сомневайся, и новую свою машину не оставляй, тогда и с богадельней, и со школой, и со всем, что тебе посылается, сможешь цельное созидание устроять. Тогда и про дела свои перестанешь говорить всякое, как ты мне сказал «разное». Не разное это, а одно твоё большое дело. Вот на том и стой.
Помолчали. Каждый думал о своём.
— Спасибо тебе, отец Пимен, за совет добрый спасибо, — искренне поблагодарил я старца.
— Тебе спасибо, Иван Иванович, что к разумению себя располагаешь, а за остальное я только Господа и благодарю.
