Меня бросает в пот. Я боком подхожу к Генеральному Эмиссару:
— Что? Что… случилось?!
Но ллерд Зайверр уже понял, что разглашает поступившую по засекреченным каналам информацию какому-то подозрительному юнцу, к тому же уголовному и государственному преступнику. У него становится холодное, непроницаемое, почти белое лицо, и только легкое дрожание губ указывает на то, какая предательская дрожь его снедает:
— В Галиматтео массовые беспорядки. Ллерд Вейтарволд убит в своей резиденции Авелинн. Подробности мне неизвестны.
Что-то увесистое опускается мне на темя, и свод конференц-зала медленно запрокидывается в глазах. Меня подхватывают чьи-то руки: конечно же, это явился своевременно вызванный конвой…
Через неделю я, Гендаль Эрккин и Олег Павлович Табачников были переведены в знаменитый Антарктический накопитель.
Антарктический накопитель, VI уровень, секция литеры М, неделю спустя
Сцена третья
Громадное и гулкое, пустое пространство. Я стою в центре огромной тюремной камеры. Как мне стало известно, такая разновидность камеры вовсе не характерна для зиймалльской пенитенциарной системы. Напротив, здесь принято сажать преступников в маленькие, темные и тесные, вонючие помещения, да напихивать туда больше народу, чтобы совместное сосуществование казалось самой горшей из пыток. Там даже отхожие места совместные!.. Там даже нет этих ревущих монстров, какие я видел в гостиничном туалете! Я успел услышать краем уха, что не так давно до Избавления, всего за пару-тройку десятилетий до него, в правление одного зиймалльского тирана, в маленькую камеру площадью в несколько квадратных метров, рассчитанную, однако же, на десять (!) человек, умудрялись впихивать по сто — сто двадцать несчастных (!!!). И они лежали в буквальном смысле в несколько слоев — друг на друге. Такие мягкие термины, как «перенаселенность» и «антисанитария», тут, мне кажется, неприемлемы. Не хватало воздуха, и люди задыхались от избытка двуокиси углерода и зловония…
В этом смысле мне не на что жаловаться. Совершенно. Помещение, в котором меня содержат, совершенно необозримых размеров, триста девятнадцать моих шагов в длину и сто восемьдесят три в ширину. Мне это известно, потому что я убиваю время, вышагивая вдоль стен и занимая себя вычислениями. Высоту камеры вычислить так точно нельзя, но на глаз, думаю, не меньше семи-восьми моих ростов. Я бы посчитал с точностью до миллиметра, задействовав лейгумм, если бы его не заблокировали. Собственно, мне его вообще не вырезали только потому, что еще не было суда и я пока что не признан виновным. Перечень обвинений так широк и разнообразен, что я пока и сам не разобрался, в чем же меня обвиняют наиболее основательно. То ли в предумышленном убийстве граждан Зиймалля (Груздя и компании). То ли в нарушении регистрации и лицензирования. То ли во введении в заблуждение государственного лица (губернатора Лакхка), могущего повлечь за собой особо тяжкие последствия. То ли в отказе подчиниться оператору военной базы (тому самому, что дал «добро» сбить планетарный катер, на котором мы с Эрккином прилетели с Марса). Кстати, о Марсе. Судя по всему, нам не избежать и обвинения в убийстве трех Аколитов аррантского Храма. А одно это обвинение тянет ой-ой на сколько… Так что особых иллюзий я не питаю.
Особенно после того как узнал о смерти отца.
Не стану говорить о том, что я передумал. Первая бурная реакция сошла на нет, уступив место тупому, даже какому-то будничному отчаянию. Нет, я и сейчас не отказываюсь от своих слов… насчет того, что ОН меня не особенно-то и любил. То есть — не любил. Но сам факт, что его больше нет, что этот человек, этот исполин, по сравнению с которым я сам — букашка, недоразумение природы, мелочь, — наполняет меня совершенно невыразимой горечью. Беспорядки на Аррантидо!.. Бунт в Галиматтео! Это звучит примерно так же, как «кипящий лед» или «холодное пламя» — такая же нелепость!..
Но Генеральному Эмиссару нет смысла врать. Сначала была смутная надежда на то, что мне соврали, чтобы сломить волю; ввели в заблуждение, чтобы я не надеялся ни на что и оказал содействие следствию, сознавшись во всем, что мне инкриминируют. Но потом… Потом я осознал, что даже Генеральный Эмиссар Зиймалля не посмеет так вольно распоряжаться именем главы Совета Эмиссаров, великого и ужасного ллерда Вейтарволда, моего отца. Просто не посмеет, побоится, ведь информация о ТАКОЙ лжи имеет свойство очень быстро доходить до ушей того, кого затрагивает в первую очередь — ллерда Вейтарволда. И тогда этому Зайверру несдобровать!
Нет. Это правда. И у меня нет надежды.
Я снова и снова меряю шагами камеру. Тут холодно, но я не чувствую холода. Я сажусь на кровать, расположенную точно в центре камеры, и втягиваю голову в плечи. Как давит это громадное белое пространство! Каким ничтожеством кажешься самому себе ты — темное пятно в царстве сияюшего белого безмолвия! Глаза болят от блеска льда, подсвеченного изнутри. Меня не вызывают на допросы, меня не тревожат — и с того момента, как сюда поместили, я не видел ни одного человеческого лица. Пишу доставляют тогда, когда я сплю. Всякий раз, когда я хочу, когда жажду увидеть этого неизвестного, я пытаюсь не спать, чтобы подкараулить его. Но нет!.. Неуловимый миг — и я засыпаю, проваливаюсь в белый, сияющий, пустой сон, в забытье без сновидений, а когда открываю глаза и вскакиваю, словно меня ужалила невидимая пружина — еда уже стоит на привычном месте!.. Проклятие! Будьте вы все прокляты, скоты! Я… я не позволю…
Как же быстро ломает волю и гордость это гулкое, наполненное моими собственными фантазиями и страхами белое пространство! Я где-то внутри громадного ледового щита, покрывающего многокилометровым слоем самый южный материк Зиймалля. Надо мною неизмеримая толща древнего пакового льда, который нарастал миллионы лет. И все, что окружает меня, лучше всего помогает осознать собственную ничтожность, необоснованность моих потуг на какую-то значимость, на то, что я не такой, как все. Неправда, неправда!.. Вот отец — да, он был другой, совершенно иной. В нем — воля и духовная мощь, которая отсутствует у большинства аррантов, моих соотечественников, да и зачем им?.. Ход жизни уже определен до их рождения, сама общественная формация рая, именуемого Аррантидо, исключает необходимость что-то доказывать, чего-то добиваться. Арранты живут слишком хорошо, чтобы к чему-то стремиться, работать над собой. Мы ленивы и безвольны, мы спокойно плывем по течению, этому комфортному, субтропическому течению нашей жизни. Для нас характерны самолюбование и самомнение, с которыми мы навязываем другим народам свой уклад жизни, свои ценности. Не сомневаюсь, что если на нас нападет другая цивилизация, превосходящая нас по мощи и располагающая более совершенным оружием, мы просто не сможем постоять за себя. Каждый забьется в свой угол, и случись так, что Звездный флот, обезглавленный потерей командующего, потерпит поражение, — Аррантидо-дес-Лини конец! Мы не выживем. Первородные инстинкты, которые заставляли наших предков выживать наперекор судьбе, отмерли за ненадобностью. В нас не осталось силы, в нас не осталось тяги к развитию, к совершенствованию. Аррантская цивилизация технически слишком совершенна, чтобы человек, взращенный ею, испытывал хоть малейший жизненный дискомфорт. Жизнь не ставит перед нами неразрешимых задач, мучительных дилемм, не подкидывает нам суровую необходимость ВЫБОРА из двух зол… И все это справедливо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
