связано, – согласился он. – Каждый же не по отдельности. Некоторые хотят для себя выгоды добиться, но это невозможно, пока каждый не получит выгоды.
Лежавший у самой стенки мужчина средних лет приподнялся и сел.
– Знаете, в чем беда наша, рабочих людей то есть? – спросил он. – Я скажу вам в чем. Слишком, черт возьми, мы много болтаем! А ежели бы меньше болтали и спорили, а побольше бы дрались, тогда бы, может, толк был.
Он замолчал. Люди в палатке прислушались. Снаружи доносилось какое-то шевеление, суета, шаги, неясные голоса. Звуки негромкие, но проникающие и всеохватные, как запах. Люди в палатке замерли, слушая. Звуки нарастали. Шаги по грязи. Несколько человек прошли мимо палатки.
Джим встал и подошел к входу, как раз когда в палатку просунулась голова.
– Там готовятся гроб выносить. Пойдемте, ребята.
Джим раздвинул полотнища входа и выбрался наружу. Туман еще не рассеялся, а стелился криво, сея вокруг крохотные легкие снежинки. То тут, то там ветер вдруг начинал трепать полотнища палаток. Джим оглядел проход. Новость уже распространилась. Из палаток выходили люди – мужчины и женщины. Они медленно стекались, смыкаясь в толпу. И чем плотнее становилась толпа, тем явственнее разноголосица соединялась в единый голос, а звук шагов превращался в общее брожение. Джим вглядывался в лица людей. Казалось, глаза их глядят, не видя, головы запрокинуты, словно люди принюхиваются к чему-то. Люди обступили помост, теснясь к нему.
Из палатки Лондона шестеро мужчин вынесли гроб. Ручек на гробе не было, и его несли на плечах, подхватив под днище. Поначалу они шагали неровно, стараясь попадать в ногу, потом, выработав определенный мерный ритм, медленно двинулись по раскисшей земле. Головы у мужчин были обнажены, и волосы их, как серой пылью, припорошены водяными каплями. Ветерок трепал угол грязного флага, то приподнимая, то опуская его. Люди расступались перед гробом, освобождая проход носильщикам, и те двигались с суровой торжественностью на лицах, напрягая шею, опустив подбородок. Стоявшие вдоль прохода люди, не отрываясь, глядели на гроб. При его приближении они затихали, а когда он, проплыв мимо, удалялся, начинали беспокойно перешептываться. Некоторые незаметно крестились. Носильщики подошли к помосту. Передняя пара опустила на доски изголовье гроба, а другие подтолкнули ящик, чтобы он встал надежно и прочно.
Джим поспешил к палатке Лондона. Там находились Лондон и Мак.
– Господи, ну почему бы тебе не сказать речь! Я же не умею.
– Нет. Ты прекрасно все скажешь. Помнишь, что я тебе внушал? Попробуй добиться от них откликов. Как только тебе начнут отвечать – они в твоей власти. Старый ораторский прием, на толпу действует безотказно.
Лондон казался испуганным.
– Ну сделай это, Мак! Богом клянусь, не умею я. Я ведь даже и не знал парня!
На лице у Мака промелькнуло выражение брезгливости.
– Слушай, ты поднимешься и скажешь. А если поплывешь, то я буду рядом и подхвачу.
Лондон наглухо застегнул ворот синей рубашки, приподняв воротничок. Поправил и одернул на животе старую шерстяную куртку. Рука его потянулась к тонзуре, пригладила волосы. Казалось, этим он утихомирил дрожь до состояния напряженной и тяжелой торжественности. Худощавый Сэм, войдя, встал с ним рядом. Лондон вышел из палатки, величественный и важный. Мак и Джим с Сэмом следовали за ним, но Лондон шел один впереди, шагая по грязному проходу в сопровождении маленькой своей свиты. Головы при их приближении поворачивались. Негромкие разговоры смолкали. Люди давали пройти главарю и глядели ему вслед.
Лондон вскарабкался на помост. Он стоял одинокий над головами людей. Лица всех были обращены к нему, глаза глядели слепо, остекленело, ничего не выражая. Секунду Лондон, понурившись, смотрел на сосновый ящик, а потом расправил плечи. Казалось, он с неохотой нарушает звенящую тишину. Голос его звучал степенно и отстраненно.
– Я поднялся сюда, чтобы вроде как речь сказать, – заговорил он. – Но не умею я речей говорить. – Помолчав, он окинул взглядом поднятые к нему лица. – Вчера маленького этого парня убили. И вы это видели. Он к нам подойти пытался, а кто-то пулю в него пустил. А ведь он никому вреда не сделал. – Он вновь помолчал, словно озадаченный. – Ну что тут скажешь? И вот мы его хоронить собрались. Он был одним из наших, и его убили. За то, что он был наш. Он был таким же, как мы, ничем не отличался, таким же, как каждый из нас. И с каждым из нас может такое случиться. – Он помолчал с открытым ртом. – Я… я… не умею я говорить, – смущенно произнес он. – Вот здесь человек стоит, который знал того коротышку. Так вот я хочу, чтобы он сказал. – Он медленно повернулся туда, где стоял Мак: – Давай, Мак, поднимись. Расскажи им о маленьком коротышке.
Мак стряхнул с себя оцепенение и одним махом вспрыгнул на помост, по-боксерски встряхнув плечами.
– Разумеет, я расскажу, – горячо начал он. – Звали его Джой. И был он радикалом. Понятно? Радикалом. Он хотел, чтоб у таких, как вы, парней было вдоволь еды, чтоб место было, где спать, не промокнув за ночь. Для себя он не хотел ничего. Он был радикалом! – Голос Мака поднялся до крика. – Понятно, кто он был такой? Грязная сволочь, угроза властям! Не знаю, видели ли вы его лицо, разорванное в кровь, в клочья! Копы сделали это, потому что он был радикал. У него были переломаны руки, сломана челюсть. Челюсть ему сломали за то, что он в пикете стоял. Его бросили в тюрьму. А доктор, когда пришел, едва взглянув на него, сказал: «Я не стану лечить чертова красного!» Так никто ему челюсть и не поправил. Он же опасность представлял, хотел, чтоб парни вроде вас не голодали. – Мак говорил все тише, все спокойнее, опытным взглядом оглядывал лица вокруг, замечая, как напряженно вслушиваются люди, стараясь не пропустить смысла тихо сказанных слов, как наклоняются вперед в желании услышать. – Я знал его. – И вдруг он выкрикнул: – Так что вы собираетесь сделать? Сбросить его в грязную яму, забросать мокрой землей? И забыть?
Какая-то женщина в толпе истерически зарыдала.
– Он боролся за вас! – крикнул Мак. – И вы это забудете?
– Нет уж, ей-богу, нет! – выкрикнул мужской голос.
А Мак все долбил и долбил в одну точку:
– Так что? Его убили, а вы не сдвинетесь с места и проглотите это?
На этот раз откликнулся целый хор:
– Не-ет!
Голос Мака зазвучал мягко, певуче:
– Сбросите его в грязную яму, и все?
– Не-ет! – Толпа чуть качнулась в едином порыве.
– Он боролся за вас! И вы его забудете?
– Не-ет!
– Мы
