в котле длинными палками, ворочая мясо, приходилось расталкивать толпу. Мак повел Джима к палатке Лондона.
– Схожу, попрошу дока зайти. А ты посиди здесь. Я принесу тебе мяса, когда готово будет.
В палатке царила полутьма. Слабый свет, пробивавшийся сквозь грубое полотно стенок, был серым. Когда глаза Джима привыкли к тусклому свету, он увидел Лайзу на ее тюфяке, сидевшую с укрытым платком ребенком. Она взглянула на него темными глазами без всякого удивления.
Джим сказал:
– Привет! Как поживаешь?
– Хорошо.
– Можно к тебе на тюфяк присесть? Я ослабел малость.
Лайза поджала ноги, подвинулась. Джим сел рядом с ней.
– Чем это пахнет так вкусно? – спросила она.
– Мясом. У нас теперь будет много мяса.
– Мясо я люблю, – сказала она. – Только его бы и ела.
В щели палатки показался темноволосый и худенький паренек, сын Лондона. Остановившись, он во все глаза глядел на пару.
– Болеет он, – поспешно проговорила Лайза. – Он ничего не делает, у него плечо болит.
– Да я что, – пробормотал парень, – я ничего такого и не думал. – И, обращаясь к Джиму, пояснил: – Вечно она думает, что я бог весть чем ее считаю, а это вовсе и не так. – И с важностью добавил: – Я всегда говорил: если не веришь девчонке, то какой уж толк блюсти ее. Сука она сука и есть, но Лайза-то не такая. И нет у меня желания относиться к ней как к суке. – Он помолчал. – Там у них мясо. Много мяса. И фасоль привезли. Но ее на потом.
– Я и фасоль люблю, – сказала Лайза.
Парень продолжал:
– Ребята ждать не хотят, пока мясо готово будет. Едят, когда еще розовое внутри. Заболеют от такой неосторожности.
Полотнища входа широко раздвинулись, впустив доктора Бертона. В руках у него был горшок кипятка.
– На вид прямо святое семейство, – заметил доктор. – Мак сказал мне, что у тебя плечо онемело.
– И болит довольно-таки сильно, – признался Джим.
Док опустил взгляд, бросив его на девушку:
– Не могла бы ты выпустить ребенка из рук на некоторое время, чтобы сделать ему на плечо горячие припарки?
– Я?
– Да. Мне очень некогда. Стяни с него куртку и прикладывай смоченные горячей водой тряпки к его плечу. Рану водой постарайся не заливать.
– Думаете, у меня получится?
– Да почему же нет! И ведь он кое-что сделал для тебя. Давай сними с него куртку, спусти рубашку, а я занят. Приду перевязку ему сделаю, когда ты закончишь. – И он вышел.
– Хочешь, чтобы я это сделала? – спросила девушка.
– Конечно. Почему бы нет? Ты сможешь.
Девушка передала ребенка мужу и помогла Джиму снять синюю джинсовую куртку и спустить рубашку.
– Ты что, белья не носишь?
– Не ношу.
После этого она молча стала прикладывать мокрые горячие тряпки к его плечу, пока боль и онемение не ослабли. Пальцы девушки двигались, смачивая тряпку, потом ласково прижимали ее к плечу. Опять опускали в воду, опять прижимали, снова и снова, а молодой ее муж глядел на эту сцену. Вскоре доктор Бертон вернулся, пришел и Мак, неся на палочке большой кусок говядины.
– Лучше тебе теперь?
– Лучше. Гораздо лучше. Она прекрасно все делает.
Девушка отстранилась, застенчиво опустив взгляд. Бертон ловко перебинтовал Джиму рану, и Мак передал ему большой кусок мяса.
– Я уже посолил его, – предупредил он. – Бертон говорит, что лучше тебе сегодня никуда больше не бегать.
Бертон кивнул.
– Ты можешь простудиться, – сказал он. – Лихорадить начнешь. Тогда вообще никуда не годен будешь.
Джим рвал зубами и жевал жесткое мясо.
– Ребятам мясо понравилось? – осведомился он.
– Распетушились бог знает как. Думают теперь, что им сам черт не брат. Готовы выйти и поквитаться с кем-нибудь. Я знал, что так и будет.
– Они сегодня пикетировать будут?
Мак ответил не сразу.
– Ты уж точно нет. Будешь здесь сидеть, в тепле.
Джоуи передал жене ребенка.
– Там мяса много, мистер?
– Конечно.
– Ну, я тогда схожу принесу для Лайзы. И для себя тоже.
– Давай принеси. Послушай, Джим. Не страдай ты так. Сегодня ничего важного не предвидится. Ведь дело уже к вечеру идет. Лондон собирается послать парней на машинах разведать, много ли скэбов к работе приступило. Посмотрят, сколько их и где работают, а уж завтра утром мы начнем принимать меры. Прокормить парней пару-другую дней мы теперь сможем. Тучи рассеиваются. Погода будет ясная и холодная, ради разнообразия.
– А про скэбов ты чего-нибудь слышал? – спросил Джим.
– Нет, считай, ничего. Кто-то говорил, что их грузовиками свозят и под охраной. Но верить слухам в лагере – дело последнее. Для слухов лагерь – место самое подходящее.
– Сейчас тишина гробовая. Притихли ребята.
– Еще бы! Как же иначе. Сейчас у них рты едой заняты. А вот завтра мы начнем бучу. Долго бастовать мы не можем, значит, надо бастовать громко.
С дороги послышался гул приближающейся машины. Вскоре он замер. Возле палатки раздались громкие голоса. Затем голоса смолкли. В палатку просунулась голова Сэма.
– Лондон здесь? – спросил он.
– Нет. А что такое?
– Там какой-то сукин сын расфуфыренный на сверкающем авто хочет главаря забастовщиков повидать.
– Зачем?
– Не знаю. Сказал, что хочет видеть главаря.
– Лондон там, у ямы, – сказал Мак. – Передай ему, пусть подойдет. Возможно, парень этот переговорщик.
– Ладно. Передам.
Не прошло и минуты, как в палатку вошел Лондон, – а следом за ним и полный, благообразного вида мужчина в строгом сером костюме. Розовощекий, чисто выбритый, волосы почти бесцветные. Добродушные гусиные лапки морщин возле глаз. Каждое слово сопровождает улыбка – открытая, дружеская. К Лондону он обратился словами:
– Вы в этом лагере председатель?
– Ага, – с подозрением в голосе ответил Лондон. – Меня главным здесь выбрали.
Вошел Сэм и встал за спиной Лондона. Смуглое лицо его было мрачно, брови нахмурены. Мак сидел на корточках, пальцами помогая себе сохранить равновесие. Незнакомец улыбнулся. Сверкнули зубы – белые, ровные.
– Звать меня Болтер, – по-простецки представился он. – Я владелец крупного яблоневого сада и недавно избранный президент Союза садоводов этой долины.
– И что из того? Желаете предложить мне хорошую работу, если продамся?
Улыбка на лице Болтера не погасла, но чистые розовые его ладони, дрогнув, слегка сжались.
– Давайте попробуем начать разговор заново и получше, – просительно сказал он. – Я сказал вам, что президентом избран недавно. А это означает изменение политического курса. Я не согласен с тем, как велись дела раньше.
Пока он говорил, Мак глядел не на него, а на Лондона.
Лицо у Лондона уже не было таким сердитым, гнев его ослабел.
– И с чем же вы пришли? – спросил он. – Выкладывайте.
Болтер огляделся, ища, куда бы
