возле брода, ждущем целую долгую ночь – а вдруг!
– Ну что же, – сказал дядюшка Рэт. – Пора нам и на боковую. – Но при этом даже не шелохнулся.
– Рэтти, я просто не могу лечь и заснуть и ничего не предпринять, хотя я и не знаю, что тут можно предпринять. Давай выведем лодку и поедем вверх по течению. Луна покажется примерно через часок, и мы как сможем – поищем, во всяком случае, это лучше, чем завалиться спать и не делать уж совсем ничего.
– Я как раз и сам об этом подумал, – сказал дядюшка Рэт. – Это не такая ночь, чтобы спать. Да и рассвет не так уж далеко, и к тому же мы можем что-нибудь разузнать о нём от тех, кто встаёт на рассвете.
Они вывели лодку, дядюшка Рэт сел на вёсла и начал тихо грести. Посредине реки тянулась ясная узкая полоса, которая слабо отражала небо, но там, где тени от кустов или деревьев падали на воду с берега, они казались такими же плотными, как и сам берег, и Кроту надо было внимательно следить за рулём. Было темно и пусто, ночь была полна неясных звуков, чьих-то песен, разговоров, шорохов, говоривших о том, что мелкое ночное население бодрствует, поглощённое своими занятиями, пока рассвет их всех не застигнет и не отправит на отдых, который они вполне заработали. Шум самой воды был ночью тоже слышнее, чем днём, хлюпанье и журчание были более отчётливыми и возникали как бы под рукой, и оба они постоянно вздрагивали от неожиданного и почти что членораздельными словами выраженного звука.
Линия горизонта была ясна и тверда, а в одном месте вдруг прорисовалась и вовсе чёрным на фоне фосфорического сияния, которое всё разгоралось и разгоралось. Наконец над краем замершей в ожидании земли поднялась луна, медленно и величественно, и покачнулась над горизонтом, и поплыла, словно отбросив якорный канат, и снова стали видимы поверхности, широко раскинувшиеся луга, спокойные сады и сама река – от берега до берега, всё мягко себя обнаружило, всё избавилось от таинственности и страха, всё осветилось как днём, а вместе с тем вовсе не как днём, а совсем, совсем иначе.
Знакомые, любимые места по берегам вновь их приветствовали, но точно в иных одеяниях, как будто они незаметно исчезли, а затем тихонько вернулись назад, но только в других, чистых одёжках и теперь застенчиво улыбались, ожидая, будут ли они узнаны в новом облачении.
Привязав лодку к стволу старой ивы, друзья сошли на берег в этом тихом серебристом королевстве и терпеливо обыскали заросли кустарника, дуплистые деревья, ручьи, овражки, пересохшие русла весенних протоков. Снова вернувшись на борт и переправившись на противоположный берег, всё то же проделали и там, а луна, спокойная и далёкая в безоблачном небе, всячески старалась им помочь в их поисках, пока не настал её час и она нехотя не спустилась к земле и не оставила их и таинственность снова не окутала реку и землю.
И тогда всё стало медленно изменяться. Горизонт прояснился, поля и деревья стали приобретать чёткие очертания, и вид у них был уже немножечко другой, тайна стала от них отступать.
Неожиданно свистнула какая-то птица, и снова всё замолкло. И возник лёгкий ветерок и заставил шелестеть камыши и осоку.
Дядюшка Рэт, который в этот раз правил лодкой, вдруг выпрямился и стал к чему-то жадно прислушиваться. Крот, нежными прикосновениями к воде заставляя лодку медленно двигаться, чтобы можно было хорошенечко оглядеть берега, взглянул на него с любопытством.
– Исчезло! – воскликнул дядюшка Рэт, сгорбившись на сиденье. – Так красиво, странно и необычно! Уж если это должно было так быстро кончиться, лучше бы этого и не слыхать вовсе! Во мне проснулась какая-то тоска, и кажется, ничего бы я больше в жизни не хотел, только слушать и слушать. Нет! Вот оно снова! – воскликнул он опять, настораживаясь.
Некоторое время он молчал как зачарованный.
– Опять исчезает, опять удаляется! О, Крот, какая красота! Весёлая, радостная мелодия, прекрасные звуки отдалённой свирели. Я и во сне никогда не слыхал такой музыки! Она зовёт! Греби, греби, Крот! Эта музыка для нас, она нас призывает к себе!
Крот, впадая в величайшее изумление, подчинился.
– Я ничего не слышу, – сказал он. – Я слышу только, как ветер играет в камышах, и в осоке, и в ивах.
Рэт ничего не ответил, а может быть, и не услышал, что сказал Крот. Восхищённый, он весь отдался состоянию восторга, который заключил его, маленького, трепещущего, в свои сильные и мощные объятия.
Крот молчал и только непрерывно взмахивал вёслами, и вскоре они достигли того места, где с одной стороны от реки отделялась большая заводь. Лёгким движением головы Рэт, который давно уже бросил заниматься лодкой, указал гребцу держать в сторону заводи. Медленный прилив света в небе всё увеличивался и увеличивался, и можно было различить, какого цвета цветы, точно драгоценными камнями окаймлявшие берег.
– Всё яснее и ближе! – радостно закричал дядюшка Рэт. – Ну, теперь-то ты должен слышать. А! Наконец-то! Теперь я вижу, что и ты услыхал!
Крот перестал грести и замер, затаив дыхание, потому что и на него, точно волной, пролилась мелодия, и окатила его, и завладела им совершенно. Он увидал слёзы на глазах своего друга и наклонил голову, сочувствуя и понимая. Лодка скользила по воде, с берега их задевали розовые цветы вербейника. И тогда отчётливый и властный призыв, который сопровождался опьяняющей мелодией, продиктовал свою волю Кроту, и он снова взялся за вёсла. А свет становился всё ярче, но ни одна птица не пела, хотя они обычно щебечут перед приходом зари, и, кроме небесной этой мелодии, больше не было слышно ни единого звука.
Травы по обеим сторонам заводи в это утро казались какой-то особой, ни с чем не сравнимой зелёности и свежести. Никогда розы не казались им такими живыми, кипрей таким буйным, таволга такой сладкой и душистой. Затем бормотание плотины стало заполнять воздух, и они ощутили, что приближаются к развязке своей экспедиции.
Полукружие белой пены, вспыхивающие лучи, блеск, сверкающие перепады зелёной воды – большая плотина перегораживала заводь от берега до берега, смущая всю спокойную поверхность маленькими вертящимися водоворотами и плывущими хлопьями пены, заглушая все другие звуки своим торжественным и умиротворяющим говором.
В самой середине потока, охваченный блистающим объятием плотины, бросил якорь малюсенький островок, окаймлённый густой зарослью ивняка, серебристых берёзок и ольхи. Тихий, застенчивый, но полный таинственного значения, он скрывал то, что таилось там, в середине, скрывал до тех пор, пока
