курсе, что вообще творится кругом.
— В том-то и беда. — Манфред делает большой глоток из кружки. — Тут же миллионов шесть проживает, и население растет, как интернет первого поколения. Точно так же поначалу все друг друга знают, но приходит куча новичков, которые ничего о Сети не знают… одна-две мегасекунды прошли — и давай по новой, все фигня. Формируются новые сети, и мы даже не подозреваем об их существовании, пока они не прорастают в политическую повестку дня и не всплывают под нами. Мы действуем под давлением времени. Если мы сейчас ничего не сделаем, то никогда уже не сможем ничего сделать. — Он качает головой. — Но ведь в Брюсселе все было совсем не так?
— Нет. В Брюсселе была представлена зрелая программа. А после того как ты отбыл, мне пришлось присматривать за Джанни, которого настигло старческое слабоумие. Мне кажется, дальше будет только хуже.
— Демократия 2.0. — Он слегка вздрагивает. — Я вообще не уверен в обоснованности проектов голосования в эти дни. Предположение о том, что все люди одинаково важны, кажется пугающе устаревшим. Как ты думаешь, мы сможем это донести?
— А почему бы и нет? Если Эмбер согласится сыграть для нас народную принцессу… — Аннет кладет в рот ломтик ливерной колбасы и задумчиво жует его.
— А я вот не так уверен, что это реально, как бы мы ни играли. — Манфред выглядит задумчивым. — В сложившихся обстоятельствах вся эта история с народным участием выглядит для меня сомнительной. Мы находимся под прямой угрозой, несмотря на то что она носит долгосрочный характер, и вся эта культура находится под угрозой превращения в классическое национальное государство. Или, что еще хуже, в тот его вариант, когда на одно государство с одним укладом географически наслаивалось второе, на него — третье, и все без социального взаимопроникновения. Не уверен, что есть смысл пытаться чем-то настолько хрупким управлять: любая трещинка сулит далеко идущие побочные эффекты. Хотя, с другой стороны, если мы сможем мобилизовать достаточно широкую поддержку, чтобы стать первым видимым общепланетным государством…
— Нам нужно, чтобы ты был в форме, — неожиданно говорит Аннет.
— В форме? Я-то? — Он издает короткий смешок. — Раньше у меня за секунду идейки рождались, а теперь — дай боже раз в год что-то проклевывается. Я всего лишь древняя и подверженная меланхолии стайка птичек.
— Да, но ты же знаешь старую поговорку? У лисы много идей, у ежика всего одна, зато какая!
— Ну и какая же у меня идея? — Манфред наклоняется вперед, опершись локтем на стол, одним глазом сосредоточившись на внутреннем пространстве, где перегретая ветвь сознания обстреливает его псефологическими индексами производительности, анализируя предстоящую игру. — Вот к чему, по-твоему, я иду?
— По-моему… — Тут Аннет прерывается и глядит ему за плечо. Флер уединенности развеивается вмиг; Манфред в легком испуге оглядывается и видит, что сад полон гостей. Не меньше полусотни, и все столпились как сельди в бочке, каждый пытается перекричать стоящий вокруг шум.
— Джанни! — Аннет, просияв, встает из-за стола. — Вот это да! Когда успел?
Манфред моргает. Гость с виду гибок и молод, в движениях чувствуется юношеское изящество, но нет и следа неловкости или угрюмости. Этот парень гораздо старше, чем выглядит. Птенец с виду, ястреб в генах… Джанни? Манфред вспоминает, как звонил в дверь в жарком и пыльном Риме. Белый банный халат, экономика дефицита, автограф мертвой руки фон Неймана. Неохватный поток воспоминаний сотрясает экзокортекс.
— Джанни? — спрашивает он, не веря глазам. — Вот это встреча! Сколько лет, сколько зим!
Представитель золотой молодежи, воплощение образа столичного альфонса нулевых, широко ухмыляется и заключает Манфреда в медвежьи объятия, а затем, непринужденно чмокнув Аннет в щеку, садится на скамейку рядом с ней.
— Как же хорошо снова повстречать старых друзей. Сколько воды утекло! — Пытливо шаря глазами по сторонам, Джанни ухмыляется. — Прекрасная, истинно баварская здесь у них обстановка. — Он щелкает пальцами. — Мне, пожалуйста… ребятки, а посоветуйте что-нибудь? Я так давно в последний раз пил пиво… ну, в этом теле — вообще еще не пил. — Он смеется.
— Ты ресимулирован? — спрашивает Манфред, не в силах сдержаться.
Аннет неодобрительно хмурится на него:
— Нет, глупый! Он же прошел через ворота телепорта…
— Оу. — Манфред качает головой. — Тогда прошу прощения.
— Забей. — Джанни Виттория явно не прочь, чтобы его приняли за историческую модель, а не за того, кто прошел через десятилетия трудным путем. Сейчас ему, должно быть, уже за сто, отмечает Манфред, не утруждаясь тем, чтобы создать поисковой запрос и выведать наверняка.
— Пришло время перемен, а старое тело не захотело меняться вместе со мной, так почему бы не принять неизбежное?
— Не знал, что ты дуалист, — печально говорит Манфред.
— Ну так я и не дуалист. Но и не дурак — это точно. — Джанни на мгновение перестает улыбаться. Бывший министр по трансгуманистическим делам, экономический теоретик, а затем ушедший в отставку старейшина племени поликогнитивных либералов — это вам не баран чихнул. — Я никогда раньше не загружался, не менял тела и не телепортировался. Даже когда мое старое тело совсем сдавать стало. Может быть, я его слишком истрепал. Но вот я здесь, в добром здравии, что может быть лучше?
— Это ты его пригласила? — Манфред вопросительно смотрит на Аннет.
— А почему бы и нет? — У нее в глазах злой блеск. — Неужели ты думаешь, что я жила как монахиня, пока ты курлыкал по-голубиному? Мы, конечно, выступали против того, чтобы развоплотившихся считать умершими, Манфред, но всему есть предел.
Манфред переводит взгляд с Аннет на Джанни, потом смущенно пожимает плечами.
— Я покамест привыкаю к бытию человеком, — оправдывается он. — Дадите мне время наверстать упущенное? Хотя бы в эмоциональной сфере. — Осознание того, что у Джанни и Аннет есть общая история, не стало для него неожиданностью: в конце концов, это одна из тех вещей, с которыми вы должны смириться, если отказываетесь от членства в человеческом виде. По крайней мере, подавление либидо тут помогает, понимает он, не собираясь никого смущать предложением тройничка. Он сосредотачивается на Джанни.
— У меня такое чувство, что я здесь с какой-то целью, о которой мне никто не сказал, — медленно произносит он. — Почему бы вам не выложить, что у вас на уме?
Джанни пожимает плечами.
— У тебя уже есть общая картина. Мы — люди, метачеловеки, дополненные люди. Но постлюди — это вещи, которые людьми-то никогда по-настоящему и не были. Дурное Семя вошло в подростковый период — и намерено подмять местечко под себя, чтобы закатить тут вечеринку. Все дурные предзнаменования сходятся, не кажется ли тебе?..
Манфред смеряет его долгим взглядом.
— Сама идея бегства в биопространстве чревата опасностями, — протягивает он, беря
