стояла на своем Ника.
– Глупости. Его жажда – это не человеческая прихоть, а сила пророчества. Проклятие не поддается никаким законам.
Ника выдержала тяжелый взгляд Миккаи:
– Что ты знаешь?
– Всего лишь предполагаю.
– И что же?
– Что суть их проклятия – искать друг друга и убивать. Раз за разом, из жизни в жизнь. И возможно, по очереди. Помнишь, что ты сказала перед уходом?
Ника кивнула. Решив вернуться в замок, Ника поведала Миккае о том, что открыла ей Джей Фо, и описала сцену убийства Факсая: как он, умирая, что-то шептал – наверняка то самое проклятие.
– Айтаны убили Факсая, а он в ответ придумал извращенный, неразрывный круг – убивать и возвращаться, чтобы отомстить. И снова, и снова… Так я думаю.
По телу пробежали мурашки. Джей Фо ее защищает, потому что сейчас не ее очередь. Она убила и спасается от того, кто ей мстит.
– И если кто-то вмешается, то…
– То мстить уже будут ему, – хмуро закончила Миккая. – Это лишь домыслы, и, вероятно, правды мы никогда не узнаем.
Ника уставилась на Алекса. Разглядывала его лицо, снова отмечая, как сильно он изменился, как повзрослел и осунулся, какой он уставший, измотанный и разбитый… давно она не смотрела на него просто так – без злости, страха или приступа вины. Ника разглядывала шрам на его левом виске и вдруг заметила что-то за ухом. Подалась вперед, боясь коснуться, и разглядела едва читаемый рисунок двух звезд. Он его не свел. Не свел…
– Он не животное, а человек, который мне очень дорог, несмотря ни на что. И он заслуживает шанс.
– Нам нет дела до ваших амурных страстей. Но от тебя зависит судьба нашего мира, и, пока мы не поймем, как именно должно быть исполнено пророчество, ты обязана беречь свою жизнь! А ты… ты…
Впервые на памяти Ники Миккая прямым текстом сказала ей о связи с Полосой и теперь не находила слов. Ее глаза опасно заблестели, губы сжались, подбородок дрожал. Верховная сверлила Нику взглядом, и этот взгляд был полон такого отчаяния, на которое, пожалуй, способно лишь существо, разменявшее не одно столетие.
– Странно, что вы до сих пор не посадили меня в клетку на сохранение, – устало бросила Ника, опираясь спиной на соседнее с Алексом дерево и закрывая глаза.
Миккая промолчала, и вскоре Ника услышала, как та ушла. Ну и пусть. Отправляясь сюда, Ника хотела рассказать верховной о лекции в колледже Алтавра, о Контракте и о том, как она необдуманно бросила книгу в камин, а та вернулась к ней, пролетев по воздуху. Хотела спросить, что это значит, может, услышать, как насмехается Асури и заводит любимую шарманку о том, что магию надо развивать с детства и бла-бла-бла. В конце концов, Ника хотела получить хоть малейший намек на то, что ведьмы возмущены тем, чем занимается Долохов и что их сестры где-то за неизвестной завесой разбрасываются магией… Ей хватило бы одного неосторожного слова, чтобы понять: вдруг что – и Миккая с ее кланом будут сражаться, она не останется одна, бессильная и бесполезная перед лицом таинственной третьей земли и гонки за текстом пророчества.
Но Ника, как всегда, ошиблась: для ведьм, как и для отца, ее жизнь ничего не значила. Только расчет. Только пророчество.
Несмотря на неудачное начало в общении со старшей ведьмой, Ника была очень счастлива вернуться в Морабат: снова окунуться в ведьмовскую суету, наблюдать за их приготовлениями, слушать волшебные песни, напоминающие перезвон колоколов под каменными сводами, смеяться и радоваться вместе со всеми.
Шатер, в котором она прожила полгода, по-прежнему пустовал. Когда Алекс проснулся, Миккая проводила их к нему и на ходу обронила:
– Вот твоя клетка. Если захочешь сохраниться – приходи в любое время.
– Это могло бы быть признание в любви, – бросила Ника ей в спину, но Миккая не отреагировала. – Заходи, – сказала она Алексу, поднявшись по шаткой лестнице и открывая дверь из прутьев.
Ее шатер, на первый взгляд безликий и не дававший никакой информации о его жильце, никак не изменился: матрас и одеяло, низкий чайный столик и свечи у стен. Но Ника помнила, где таились сокровища, и, пройдя к лежанке, отогнула край одеяла: засушенные веточки лаванды, найденные в лесу в один из дней слепого периода (кажется, Нукко тогда учил ее на ощупь разбираться в травах), фигурка волчицы, беспардонно украденная из шатра Миккаи (даже удивительно, что ведьма оставила ее здесь), и мобильный телефон Алекса, оставшийся у нее с той последней ночи в пансионе.
– Аскетично, однако, – рассмеялся Алекс, оглядываясь.
Ника пожала плечами и, подобрав телефон, присела на циновку рядом со столиком.
– А здесь больше ничего и не нужно. Просто… спокойно было, – она повертела телефон в руках. – Я тебе СМС писала. Глупо, да?
– О чем? – Алекс сел напротив и теперь сверлил ее сосредоточенным взглядом.
– Да так… Хотела узнать, может, тебе с кофе повезло больше, чем мне. Здесь он отвратительный.
Алекс фальшиво улыбнулся, Ника ответила тем же. Сколько с тех пор случилось… И как все перевернулось с ног на голову. Но в тот день, и еще много дней после, этот телефон, пусть и ни на что не годный, внушал ей мнимую связь с другим миром, другой жизнью и парнем, которого она ждала и любила.
– Держалась за школьный год, просто не понимала, как быть дальше. Сложно снова становиться чужаком, понимаешь? Но эти заносчивые ведьмы каким-то образом приняли меня, что ли, и спустя время я поняла, что эта штука мне больше не нужна. – Ника улыбнулась и отбросила телефон на матрас.
– Расскажи еще что-нибудь, – попросил он.
Ника понимала, что Алекс чувствует то же, что и она, впервые оказавшись в Морабате: ощущение волшебства – спасительного, вселяющего надежду, что все – абсолютно все, и даже самое страшное – можно решить, исправить, повернуть вспять. Это расслабляет и обманывает, возвращаться в реальность совсем не хочется. И Ника не стала разрушать его иллюзию. Рассказала о первой встрече с Миккаей и лысой ведьмой Агатой, не желавшей выпускать ее из капкана, в красках описала ритуал продолжения рода (убрав из своего рассказа Фрею) и знакомство с Нукко, упомянула насмешки ведьм, которые она терпела в первые дни слепоты. Вспомнила севвар, Серу, Тамар и Тао. Говорила аккуратно, акцентируя внимание на беззаботных, неопасных, неспособных спровоцировать плохие воспоминания вещах, видела, как горечь и тоска в глазах Алекса постепенно исчезают, как на его губах проступает едва уловимая улыбка, и сама радовалась.
– Хотела бы здесь остаться? – в какой-то момент спросил он.
– Не знаю… Наверное, да. Если бы…
– Я понимаю, о чем ты говорила, когда описывала севвар, – перебил ее Алекс, будто почувствовав, что ту мысль развивать сейчас не нужно. – Еще в тот момент понимал, правда. В военном лагере с нами жили обычные рядовые семьи. Помню Лестардов – старика Джамму
