— Как-то не увязывается всесовершенство с подобной несообразительностью, — буркнула я.
— Верховные Хранители оценивают мир чистотой своей души, — возразил первый лагвян. — Всеблагим легче заметить доброе, чем злое.
— Чистота души подразумевает мудрость, а не тупость, — ответила я. — Если чистота мешает замечать истинность и находить по-настоящему конструктивные решения для трудных ситуаций, то это уже не чистота, а душевная и умственная пустота. Таскание ануны по улицам не решает проблемы перенаселения и нехватки земельных ресурсов, а всего лишь позволяет на несколько месяцев забыть о них. Зато такое положение дел надёжно укрепляет власть верховного предстоятеля и его холуёв, с которыми он делится ануной.
— Это крамола, учитель, — тихо сказал первый лагвян.
— И святотатство, — добавил второй. — Никому не позволено так говорить о Предрешателях.
— Ну так накропайте на меня донос Дьятре, — посоветовала я.
Лагвяны ответили обиженными взглядами.
— Вы учитель. Ученик обязан хранить все тайны учителя и не смеет оспаривать его слова.
— А мне ещё со школы нравится спорить с учителями, — сказала я. — Это стимулирует логическое мышление и хорошо повышает самооценку.
— Если побеждаешь в споре, — ответил лагвян.
— Ну так и побеждайте.
Мы подошли к дому. Я завела парней в квартиру, накормила ужином. Учитель всё равно что командир, а значит проследить, чтобы мои подчинённые всегда были сыты, я обязана.
Лагвяны посматривали на меня с опаской и удивлением, такие учителя им до сих пор не попадались.
Ничего, то ли ещё будет.
* * *
В парке сгущались сумерки. Зажглись фонари. Взвод гвардейцев заканчивал разминку, а мы — Элунэль, Дьятра и я — пытались оценить результаты семидневного экспресс-курса. Эта часть парка всегда безлюдна, и заниматься нам никто не мешал.
Элунэль мягко перебирал струны лютни. Профессиональным музыкантом он не был, но у хелефайев каждый в обязательном порядке учится пяти высоким искусствам — играть на лютне, петь, танцевать, сочинять стихи и рисовать, так что музицирует Элунэль неплохо.
Звучание лютни мне нравится, но всё-таки она — инструмент слабый, блёклый и маловыразительный, музыка получается слишком слащавой и пустой, в ней нет ни жизненной силы, ни характера.
Дьятра игру Элунэля слушал с видимым удовольствием. Не знаю, насколько оно было искренним, — в потайницах считается, что любой мало-мальски культурный людь обязан восхищаться хелефайской музыкой. Вполне возможно, что Дьятра лжёт не только нам, но и самому себе, — хелефайские наигрыши приятны, но безлики до тошноты, все на один мотив. Больше двух песен выдержать невозможно.
Элунэль прижал струны ладонью, мелодия оборвалась.
— Тебе не нравится? — спросил он.
Телепаты из хелефайев слабые, но обмануть их всё же трудно. Я не стала тратить силы на ложь.
— Мне больше нравятся гитара, скрипка и пианино.
— У них очень примитивное звучание, — ответил хелефайя. — Это жёсткие инструменты, их музыка тяжеловесная и неуклюжая.
— Зато она может выразить всё — и радость и горе, и созидание и разрушение, и любовь и ненависть. Возможности этих инструментов столь же бесконечно разнообразны, как и само мироздание. В их звучании живёт его душа.
Элунэль, ни слова не говоря, зачехлил лютню. Дьятра бросил на меня укоризненный взгляд.
— Вы, человеки, — хмуро сказал Элунэль, — истинное воплощение алогизма и противоречий. С одной стороны, вы падки на всё новое как обезьяны, с другой — с ослиным упрямством следуете дурацким и даже вредным традициям, которые давным-давно пора забыть.
— Что верно то верно, — не стала я отрицать очевидного. Элунэль нахмурился ещё больше, отвернулся.
— Джузеппе, Альберто, — окликнула я курсантов, — на мизинцы упор! И не нужно так сильно давить на Хаос — это материя мягкая и податливая.
— Откуда вы знаете, что они делают? — удивился Дьятра. — У вас ведь нет опорника.
— Элементарщину видно и так. Каролина, для атаки клинок делают Светом, а Тьмой — отражатели. И не забывай прикрывать чакры Сумраком.
— Зачем вы дали им высшее посвящение? — спросил Дьятра. — От вас требовалось обучить их глубинному равновесу — и только.
— Чтобы в полной мере освоить этот навык, необходимо обучиться и всем остальным приёмам подготовительного курса. Во всяком случае, так считают троедворские преподаватели. Я слишком неопытная волшебница, чтобы с ними спорить.
Дьятра прикоснулся к нефритовому перстню и сказал:
— Теперь у каждого из них есть истинное имя.
— Все претензии к Департаменту магоресурсов, — фыркнула я.
Мне опять подумалось, что Люцин и Дьятра очень похожи. Но понять, что у них может быть общего, у меня не получается. Люцин — малорослый толстенький живчик, который умудряется выглядеть суровым аскетом. Да такой он и есть. Дьятра — высокий, крепкий, худощавый, одет с изысканной элегантностью восточного принца, который получил европейское образование, но не отказался от родных традиций. При всей своей любви к аскезе Люцин смешлив и задорен, а любитель роскоши и удовольствий Дьятра всегда серьёзен и хмур.
Словно в подтверждение моим мыслям Дьятра помрачнел ещё больше и принялся теребить перстень.
Как же ему не идёт эта побрякушка! Столь резкий диссонанс владельца и украшения я видела только один раз, в кабинете Люцина, когда разглядывала столик с офисными сувенирами. Причём и те, и эта безделушки совершенно лишены волшебных свойств.
Курсанты закончили разминку.
— Вы очень способный педагог, — неохотно заметил Дьятра. — За неделю научили их столь многому.
— Теперь идёмте на одинарицу, посмотрите, как они работают в мёртвой зоне.
— Что там можно сделать? — удивился Элунэль.
— За счёт магии или силы стихий, которые сохраняются в теле волшебника, довольно многое.
— Да сколько их там сохраняется? — не поверил Дьятра.
— Сейчас вы убедитесь, — заверила я, — что даже один микроволш — это очень много.
На одинарице курсанты продемонстрировали основные приёмы защиты и нападения. Коряво и неуклюже, но для всего лишь недельных тренировок — да и тех было четверть от положенной нормы, — результат неплохой.
— Режимы восприятия переключать не забывайте, — сказала я. — Повторите блок от начала и до конца.
Курсанты заняли исходную позицию, взгляды затуманились, участилось дыхание, но тут вдруг они сгрудились в кучу как перепуганные детишки и с восторженным опасением уставились на Дьятру.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
