После утреннего чая, за которым Соколов увидел еще одного весьма колоритного члена делегации - представительницу левоэсеровского ЦК Анастасию Биценко, Сенин увел Соколова к себе в комнату и вручил ему письмо от Насти. Михаил еще в Петрограде знал, что по рекомендации генерала Одинцова Соколов станет военным экспертом делегации. А Настя, как вытекало из письма, даже раньше Михаила узнала, что, выполняя приказ отправиться в Брест, генерал Соколов без единой минуты перерыва в службе из старой армии перейдет в новые вооруженные силы, создаваемые революционным народам. Это сообщение поразило Алексея. Он сам и не задумывался над тем, что начался совершенно новый этап в его жизни.
Узнав, что Михаил видел Настю всего три-четыре дня тому назад, Соколов принялся расспрашивать его о жене, о том, не трудна ли для женщины работа, которой занята Настя в Смольном.
Время до завтрака пролетело незаметно. В час дня русских делегатов и экспертов ждали в офицерском собрании к столу, общему для всех участников переговоров. Здесь первым, кому представили генерала Соколова, был начальник штаба Восточного фронта генерал Гофман, он же - начальник гарнизона Бреста. Алексей давно заочно знал Макса Гофмана. Это был тоже бывший разведчик. Он прожил в России еще до войны около полугода и выучил русский язык. Затем Гофман несколько лет возглавлял русский отдел в прусском генеральном штабе, а во время русско-японской войны был прикомандирован к японской армии. В четырнадцатом году подполковник Гофман стал начальником оперативного отдела штаба 8-й армии. Как знал Соколов от заграничной агентуры, именно Макс выдвинул идею и спланировал операцию по разгрому армии Самсонова в Восточной Пруссии. Лавры достались Гинденбургу, который получил титул "победителя при Танненберге", но был награжден и Макс Гофман. Когда "Г унд Л" перевели в главную штаб-квартиру, Гофман получил чин генерала и был оставлен начальником штаба при верховном главнокомандующем "Ост" - принце Леопольде Баварском. Фактически он и возглавил все "Командование Ост".
По мнению Алексея, Гофман был одним из самых способных германских генералов. "Обер-Ост" превосходил как военачальник и Фалькенгайна, и Гинденбурга, и Людендорфа.
Высокий, рыжеватый, плотный телом, с гордым, заносчивым выражением лица, встал Макс Гофман со своего места, когда к нему подвели Соколова. Узнав, кто стоит перед ним, генерал сделался любезен и даже почти мил. Все окружение Гофмана весьма подивилось такой перемене. Лишь генерал-квартирмейстер штаба правильно угадал причину - он тоже хорошо знал жизненный путь Соколова, этого удачливого русского разведчика в прошлом, специалиста по германской и австро-венгерской армиям.
- Наконец-то мы воочию вас видим, герр генерал! - добродушно улыбнулся Гофман. - Неужели вы добровольно согласились служить большевикам?!
- Разумеется! - насмешливо посмотрел ему в глаза Алексей. - Ведь сюда меня доставили не под русской охраной и не в кандалах.
Гофман понял, что Соколова лучше не задирать. Он миролюбиво улыбнулся русскому коллеге и протянул ему руку. Затем хозяева и гости расселись по своим местам. Завтрак начался и продолжался в почти дружеской беседе...
Потянулись дни, наполненные для Соколова военно-технической работой по подготовке документов к перемирию. Генерал Гофман охотно и довольно откровенно, видимо, как генерал с генералом, разговаривал с Алексеем. В его речах чувствовалось недовольство нерешительностью "Г унд Л", их неумением выбрать главное направление для стратегического удара - либо по русским, либо по французам.
- Вместо сжатия кулака, - делился Гофман своими мыслями, - господа Гинденбург и Людендорф занимались на Восточном фронте "выталкиванием" русских сначала из Восточной Пруссии, а затем из Галиции. А следовало бы нанести удар по Франции, и это стало бы переломным моментом в ходе войны...
С таким же раздражением Гофман откровенничал и о немецких неудачах 1916 и 1917 годов. Особенно досталось кронпринцу, который под Верденом положил цвет германской армии и тем самым заставил Германию перейти к обороне вместо наступления.
Особенно злился генерал на Гинденбурга из-за того, что тот, будучи фактическим главнокомандующим Восточным фронтом, приобрел громкую славу за счет своего начальника оперативного отдела Гофмана. Его критика "Г унд Л" приобретала подчас и комические формы. Один из немцев, с кем Соколов общался по-приятельски, рассказал ему о посещении гинденбурговской ставки в Восточной Пруссии каким-то высокопоставленным визитером из Берлина. Макс Гофман, показывая гостю покои Гинденбурга, объяснял так: "Вот здесь фельдмаршал спал перед битвой при Танненберге, после битвы при Танненберге и, между нами говоря, во время битвы при Танненберге..."
Все свободное от службы время Алексей Соколов проводил с Михаилом Сениным. Он как бы компенсировал те два десятилетия, когда их юношеская дружба была прервана событиями и профессиональной деятельностью - у одного революционной, у другого - военной. Теперь во время долгих бесед Соколов не только познавал задачи строительства нового мира, но получал в сжатом виде уроки ленинизма, ибо Сенин, в отличие от главы делегации Иоффе, был ярым сторонником Ленина. Иоффе клонил дело в сторону, намеченную Троцким, то есть не сочувствовал заключению перемирия, хотя и вел добросовестно переговоры о нем.
Генерал Соколов не имел права голоса в делегации. Он вместе с другими экспертами должен был только готовить документы, которые требовали для обоснования своих позиций официальные участники переговоров с российской стороны. Алексею как специалисту было странно видеть, что существовала, но не использовалась возможность заключения с немцами такого перемирия, которое не только укрепило бы юридическое положение Советов в международном конгломерате держав, но позволило бы сохранить обширные территории для развития революции. Вместе с территориями можно было бы сохранить и огромные склады военного и гражданского имущества, стоившего десятки, если не сотни миллионов рублей золотом. А эта возможность медленно, но верно упускалась, дипломатия велась членами делегации иногда ради дипломатии, ради слов, а не государственного дела. Немцы это чувствовали и начинали нажимать.
Как человеку, знающему хорошо козни Англии и Франции против своего союзника - России, - Алексею было также непонятно упорство, с которым делегация сражалась за пункт в проекте мирного договора, запрещавший немцам перебрасывать части с Восточного фронта на Западный. Вокруг этого на конференции происходила долгая и острая борьба. И хотя Сенин разъяснил Соколову, что дело тут в солидарности российского пролетариата с рабочим классом Франции и Англии, против которого смогут выступить дополнительные германские силы, Алексей не понимал этого.
- Кроме того, - говорил Михаил, - мы не хотим, чтобы немецкие солдаты попали из одной бойни в другую.
Алексей логикой профессионального военного не принимал альтруизма большевиков. "Ведь если надо кончать военные действия миром, как это вытекает из положения России на данный момент, надо кончать быстрее и сохранить все, что только возможно. Тем более германцы, видимо, пока идут на это, - думал он. - Зачем проявлять заботу об Англии и Франции, тем более что население этих стран никогда не получит возможности узнать и оценить благородство большевиков. Только сильная Россия может помочь мировой революции, о которой так страстно говорят и Сенин и Иоффе. Уж лучше сохранить силу, быстрее заключив мир, чем растерять ее, доводя до бешенства германцев и их союзников, готовых из-за неуступчивости российской делегации по этому пункту уйти с переговоров. К тому же немцы и так перебрасывают с Восточного фронта войска на Западный".
Сенину приходилось терпеливо разъяснять своему другу принципиальные основы мира для всех народов, мира без аннексий и контрибуций, другие лозунги большевиков, изложенные в Декрете о мире. Генеральская психология все-таки туго поддавалась идеям интернационализма и нового пролетарского мышления.
Весь первый период переговоров - до перерыва и смены главы делегации, дискуссия носила корректный и деловой характер. Готовилось решение многих экономических вопросов и казалось, перемирие вот-вот будет заключено. Но под давлением военной партии в Берлине и ставки в Бад-Крейцнахе позиция Гофмана стала ужесточаться день ото дня. Генерал все больше проявлял черты своего характера, про который австрийский министр иностранных дел граф Чернин как-то сказал Соколову, что они соединяют знание дела и энергию с большой ловкостью и хладнокровием, замешенном на изрядной доле прусской грубости.
Перемирия все же удалось добиться. Торжественное заключение было назначено в бывшем зале брестского театра, а теперь "офицерского казино No 3" днем 15 декабря. Накануне один из членов германской делегации будто случайно проговорился Соколову, что принц Леопольд Баварский и генерал Гофман очень хотели бы, чтобы военный эксперт генерал Соколов надел к этому праздничному событию все свои двадцать два ордена. Алексей понял этот намек правильно. Немцы хотят сделать его олицетворением старого мира в российской делегации, болваном в форме, который должен санкционировать своим присутствием святость отношений между Российской и Германской империями. Выходит, он должен стоять рядом с матросом Оличем, солдатом Беляковым, крестьянином Сташковым и рабочим Обуховым, символизировавшими в делегации пролетариат России, этаким разряженным павлином или еще хуже - призраком ушедшей в небытие царской власти. Но ведь Советы отменили все внешние отличия - погоны, чины, ордена...
