Велика Россия — и удивляться в ней нечему!
Так же происходило и в Печорских лагерях в том же 1938 году по инициативе тамошнего начальника — Кашкетина: «Через несколько месяцев правления Кашкетина лишь в одной группе лагерей в изоляторы попали две тысячи заключенных, из коих в живых осталось семьдесят шесть человек».[438] Этих последних просто не успели расстрелять на знаменитом Кирпичном заводе потому, что и Кашкетин «исчез вместе со своими ближайшими подчиненными в конце ежовщины».[439]
Там же, где расстрелы доводились до полной ликвидации жертв в отдельных небольших регионах, не оставалось ни свидетелей, ни слухов об этом.
Всемирно известен скандал с расстрелом польских офицеров в Катыни в 1940 году, но другие-то места массовых расстрелов тех же поляков не обнаружены и по сей день!
Едва ли подобные массовые расстрелы отражены в статистике осужденных и расстрелянных по приговорам ВЧК-ОГПУ-НКВД, составленной в декабре 1953 года в МВД СССР за период с 1921 по 1940 год.[440]
В опубликованных справках, например, число расстрелянных в 1921 году (9 тысяч 701 человек) заведомо ниже самых минимальных количественных оценок расстрелянных при подавлении тогда Кронштадтского мятежа, Тамбовского восстания, восстаний в Западной Сибири (там-то и трудился Аркадий Гайдар) и еще не утихавшей Гражданской войны на Украине, в Белоруссии, в Карелии, на Кавказе, в Средней Азии, в Якутии и на Дальнем Востоке.
Совершенно очевидно, что одни расстрелы происходили с оформлением официальных бумаг, предусмотренным законом, а другие расстрелы просто никак не фиксировались, хотя высшие власти, сами же инициировавшие такие расправы, затем регулярно вмешивались и пресекали чрезмерное разрастание подобной деятельности — отсюда и судьбы Гаранина, Кашкетина и иже с ними, создававшие и мнимое алиби высшему начальству; в противных случаях ситуация неудержимо скатывалась бы к совершенно ничем не ограниченному массовому уничтожению одних россиян другими — как это и происходило в 1917–1920 годах.
О том, как обстояло дело в самом начале Гражданской войны, свидетельствуют нижеследующие эпизоды.
Коммунистическая пропаганда утверждала, что первые дни Октябрьской революции были сплошным разгулом гуманизма: «В пылу борьбы восставший народ хотел расправиться с захваченными контрреволюционерами, но по распоряжению В.И. Ленина самосуды над юнкерами были прекращены и приняты меры к сохранению жизни всех арестованных, в том числе и министров» свергнутого правительства[441] — об этом рассказывает целая глава двухтомного официоза (позднее вышло и трехтомное переиздание этого же фундаментального вранья) под характерным названием (главы): «Гуманизм и демократичность советских учреждений в борьбе с контрреволюцией».[442]
Якобы лишь позднее происки контрреволюционеров и бандитов заставили прибегнуть к более суровым мерам — и 26 февраля 1918 года был вынесен первый в истории Советской власти смертный приговор: «ВЧК расстреляла известного авантюриста-бандита, самозванного князя Эболи (он же Гриколи, Найди, Маковский, Далматов) и его сообщницу Бритт за ряд грабежей, совершенных ими под видом обысков от имени советских органов. Этот первый расстрел был произведен по специальному представлению Коллегии ВЧК. Заместитель председателя ВЧК Я.Х. Петерс так объяснял причины применения расстрела: «Вопрос о смертной казни с самого начала нашей деятельности поднимался в нашей среде, и в течение нескольких месяцев после долгого обсуждения этого вопроса смертную казнь мы отклоняли как средство борьбы с врагами. Но бандитизм развивался с ужасающей быстротой и принимал слишком угрожающие размеры. /…/ Эти обстоятельства заставили нас в конце концов решить, что применение смертной казни неизбежно, и расстрел князя Эболи был произведен по единогласному решению».»[443]
Это еще в 1918 году звучало чистейшим лицемерием и фарисейством; на самом деле все происходило совершенно по-другому.
Знаменитый американец Джон Рид, воспевший хвалу Октябрьской революции, рассказывал, как на третий-четвертый день после 25 октября (7 ноября по новому стилю) 1917 он выехал на первый фронт Гражданской войны — под Царское Село. По дороге автомобиль с американцем и сопровождавшими его красногвардейцами был остановлен патрулем революционных солдат — эти последние были неграмотны, как и подавляющее число сторонников новой власти вообще. Проверка показала, что у всех спутников Рида документы выглядели единообразно; его же мандат был оформлен по-другому — с подписями и печатями видных шишек из Смольного. Понятно, что и сам вид прилично одетого американца выдавал в нем подозрительного буржуя. Рида высадили, а автомобиль с остальными проследовал дальше.
Пораженный американец вдруг обнаружил, что его хотят немедленно расстрелять. Его отчаянные протесты заставили самоназначенных палачей обратиться в ближайшую дачу, где отыскалась совершенно посторонняя образованная женщина, прочитавшая документ вслух; солдаты мало что поняли, но сомнения в обоснованности немедленного расстрела все-таки возникли — и Рида повели в местный полковой комитет; все другие встреченные солдаты также порывались покончить на месте с явным врагом, но до комитета его все же довели, а там нашлись товарищи, сумевшие разобрать смысл мандата — и жизнь будущего основателя компартии США была спасена.[444]
Неплохая история?
Понятно, что те, кому меньше повезло, уже не оставили подобных свидетельств!
Расстрел же «князя Эболи» был описан в одном из ранних очерков упоминавшегося Исаака Бабеля, печатавшихся в петроградских газетах первых месяцев 1918 года — тогда еще сохранялось некоторое подобие свободы прессы; автору этих строк эти очерки попались в виде подборки сочинений Бабеля, гулявшей в Самиздате в семидесятые годы. Там рассказывалось, что тела расстрелянных Эболи и его подруги Бритт были привезены в больничный морг и брошены на штабель трупов людей, расстрелянных прежде; для расстрела их предшественников, таким образом, не потребовалось никаких особых постановлений ВЧК!
При этом обнаружилось, что Бритт еще жива — неизбежные издержки романтической юности и дилетантизма первоначальной эпохи коммунистического правления! Больничные врачи даже боролись еще несколько часов за ее жизнь, но безуспешно.
Понятно, что в России тех лет каждый, кто владел оружием, был полностью волен в его применении — и уступал лишь превосходящей силе такого же оружия и ею же мог быть приведен к ответственности за содеянное.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
