Пройдя каждый своей дорогой, люди опять собрались у водоема, на этот раз спиной к солнцу и лицом к церкви. Зрителей и прежде хватало, но никакая политика не может вызвать такого интереса, какой вызывает «божий суд», и аудитория пополнилась многочисленными зеваками. Они стекались отовсюду — со стороны Вишневого Сада, с Императорской улицы, с Кладбищенского переулка — и собирались на площади, имеющей форму ромба.
Розовато-коричневый, озаренный солнцем кафедральный собор величественно возвышался над ними. Арочные окна высоко на куполе, сквозь которые мог бы смотреть разве что сам Бог, были слегка затенены собственными наружными створками, но всех собравшихся на площади солнце палило нещадно.
Конрад расположился на противоположной стороне водоема, в тени старой липы. Из ризницы спешно принесли тяжеловесный деревянный стул, но император отказался сесть. Истицу поставили по правую руку от него, ответчика — по левую. Исходящий праведной тревогой друг Маркуса Жуглет стоял рядом с ним, глядя, как того заковывают в колодки.
— По-моему, в пустоты колодок кладут камни, чтобы человек уж точно пошел ко дну, — успокаивающим тоном сообщила Жуглет.
— Я не умею плавать, — шепнул в ответ Маркус, ничуть, естественно, не успокоившись.
Двое стражников закрепляли в колодках его запястья и лодыжки. В этот момент он был бы рад, если бы его освободила смерть, разве что не хотел вот так оставить Имоджин.
Вызвали архиепископа, оторвав от душеспасительной беседы с богатой старой девой. Ему было приказано надзирать за процессом. Вначале он упирался, и Павел всячески его в этом поддерживал. Официальная церковь не одобряла «божьи суды». Ходили слухи, что их вообще запретят как непростительно дерзкий и безнравственный обычай (само собой, аппетиты черни такие разговоры лишь распаляли). Архиепископ лично этот обычай тоже не одобрял, но предоставить разъяренной толпе повод разнести свой кафедральный собор никак не хотел. Поэтому, невзирая на возражения Павла, он встал у водоема и благословил его, после чего, обратившись к толпе, огласил формальные правила испытания.
— В колодки заковывается Маркус из Ахена, королевский слуга, — начал он. — Его бросят в святой водоем, который не принимает плоти грешников. Если он всплывет, то есть если святая вода его не примет, это будет рассматриваться как доказательство его виновности. Если же он пойдет ко дну, это означает, что перед Богом он чист и, следовательно, невиновен.
— Но зато он утонет!
Внезапно вся эта затея показалась Конраду сомнительной.
— К нему привязана веревка, — заверил короля священник. — Его тут же вытянут наверх. Сенешаль Маркус из Ахена, готов ли ты подчиниться приговору Божьего суда?
Маркус, бледный как мел, кивнул. Двое могучих стражников Конрада подняли его и подтащили к святому водоему, представляющему собой каменный колодец с грязноватой водой, в четыре шага по диагонали и глубиной в три роста взрослого мужчины. Колодец располагался в середине зеленного рынка, так что по поводу его чистоты могли возникнуть сомнения (пахло от него, во всяком случае, капустой). Тем не менее ни у кого не возникло желания поднять этот вопрос — разве что у Павла, но его все равно никто не слушал. Архиепископ призвал толпу к молчанию, и стражники отпустили Маркуса.
Маркус с громким плеском ударился о покрытую жирной пленкой воду. Те, кто стояли поближе, отпрянули.
Он прямо, как стрела, пошел на дно и там остался.
Герольды звонко затрубили в корнеты. Толпа разразилась радостными криками. Конрад громко, с облегчением вздохнул. На прекрасном лице юной обвинительницы ничего нельзя было прочесть. Жуглет язвительно рассмеялась ей в лицо; та никак не отреагировала.
— Да вытащите же его, ради бога! — воскликнул, перекрикивая нарастающий шум, Конрад.
Те же стражники, которые бросили Маркуса в воду, кинулись вытаскивать его. На это ушло некоторое время, и теперь он лежал у колодца, по-прежнему в колодках, в растекающейся вокруг луже.
Крики усилились. Маркус задышал, его расковали. Медленно, хватая ртом воздух, он поднялся на нетвердых ногах. С черной туники текла вода, волосы растрепались, темные глаза сверкали от ярости.
Толпа, довольная зрелищем и тем, что это еще не конец, замерла, когда он заговорил.
— Ты! — кашляя, он ткнул пальцем в молодую женщину в зеленой тунике с глубоким вырезом. — Эй, ты! Ха! Я невиновен! Теперь ты это признаешь? Я никогда в жизни не прикасался к тебе. Господи боже, до сегодняшнего утра я даже ни разу тебя не видел!
Все взгляды устремились на нее. По-прежнему бледная, но сдержанная, она просто спросила:
— Ты готов поклясться в этом перед всеми этими людьми?
— Да! — рявкнул он. — Я только что это сделал! Я доказал свою невиновность! — Понимая, что теперь ему ничего не грозит, он позволил страху выплеснуться через ярость. — Сам Господь только что ее доказал! Сударыня, я понятия не имею, кто вы такая! — с победоносной улыбкой заключил он.
Девушка вздернула подбородок.
— Я — Линор, сестра Виллема из Доля!
Глава 19
ИРОНИЯ
Расхождение между ожидаемым и реальностью
1 августа, вечер и ночь
Она стала императрицей еще до захода солнца.
Все произошло с головокружительной быстротой, и хотя все чувствовали, что без Жуглета тут не обошлось, доказать это было невозможно.
Конрад выглядел так, будто получил удар не только в сердце, но и во все остальные жизненно важные органы. В ужасе, не веря собственным глазам, смотрел он на своего старого друга. Расспрашивать Маркуса не имело смысла: бескровное лицо выдавало его вину. Воздев в мольбе руки, в полной готовности принять любую судьбу, он опустился на колени прямо на мокрые камни.
Его приговорили к повешению на следующее утро.
Конрад огласил приговор, но не пожелал смотреть, как улюлюкающая процессия в милю длиной сопровождает осужденного: Маркуса, в одной рубашке, заставили тащить тяжелое седло, чтобы все знали, что он преступник. На него плевали, в него швыряли гнилыми яблоками, выкрикивали всякие мерзости — короче, издевались, кто как мог. Многие при этом понятия не имели, за что он осужден. Унизительная процедура завершилась у западных ворот, где его заперли в камеру городской тюрьмы. Император ничего этого не видел — закрывшись в своей личной молельне кафедрального собора, он рыдал от ярости и горя.
Когда он, бледный от изнеможения, вышел к народу, толпа за стенами собора скандировала, что после всего случившегося он должен жениться на этой красивой и умной девушке. И при этом не откладывая в долгий ящик.
