ей оставаться со мной всё это время, но я этого не сделал, потому что думал, что ей будет лучше с моей сестрой, пока я буду ходить в школу. Холли всегда считала, что это эгоистично с моей стороны, потому что я предпочёл
вечеринки своей дочери. Такого никогда не было.
Всё это время я думал, что, возможно, в этом есть доля правды. Может быть, я действительно был эгоистом, потому что хотел ещё немного пожить, получить образование, поиграть в хоккей и при этом завести ребёнка. Теперь я понимаю, что это не было эгоистично.
Притворяться мёртвой, чтобы жить своей жизнью, избавиться от ответственности и позволить своим друзьям и семье поверить, что тебя на самом деле больше нет… Вот что действительно эгоистично.
Тогда я тоже был ребёнком, конечно, бывали дни, когда мне хотелось просто быть нормальным. Дни, когда я хотел, чтобы мне не приходилось ездить к Мэйв хотя бы раз в день, чтобы увидеть своего ребенка. Но даже в этом случае я бы никогда не пожелал уйти. Я бы никогда не инсценировал собственную смерть, чтобы избежать ответственности. Мне всё же удалось: я выпустился, играл в хоккей и даже получил шанс стать профессионалом. Я выжил.
Я живу. И моя дочь по-прежнему рядом со мной. Я бы не хотел, чтобы было по-другому.
Отказываясь говорить о Брук с Милли, я задаю вопрос, который, вероятно, должен был задать в ту же секунду, как увидел её здесь.
— Кто-нибудь знал, что ты инсценировала свою смерть?
Милли вздыхает, мягко кивая.
— Мои родители. Больше никто другой.
Конечно. Вот почему Холли испытывала такое отвращение при мысли о том, что мы с Эмори будем вместе. Не потому, что она считала это странным. Потому что дочь, с которой я должен был быть, всё ещё была жива.
— А что насчёт Эмори?
— Как будто она могла сохранить секрет.
Хорошо. Я не уверен, чувствую ли я себя от этого лучше. Если бы её родители знали, что это жестоко со стороны всех троих — позволить своему единственному ребенку поверить, что её сестра действительно умерла. Но я всё ещё не понимаю, насколько нужно быть не в себе, чтобы инсценировать собственную смерть, в первую очередь, только для того, чтобы избавиться от родительских обязанностей. И родители Эмори не любят её, так что это не должно меня удивлять.
— Ты писала ей записки, да? — это, по крайней мере, объясняет их содержание. — Ты ведь понимаешь, что это ненормально, верно?
— Ты смеешь обвинять меня? — Да, я могу обвинять её. — Я люблю тебя, Майлз. Ты думаешь, мне было легко оставить тебя в прошлом? Ты думаешь, я хотела оставлять тебя?
— Да.
Именно это она и сделала. И я не могу уверенно заявить, что она этого не хотела. Слёзы катятся по её щекам, а я всё ещё не испытываю желания вытереть их.
— Я думала, что вернусь через несколько лет, когда буду готова, и ты будешь рад меня видеть. Тогда мы могли бы начать всё сначала. Ты, я и наша дочь.
— Моя дочь, Милли. Она моя дочь.
Почему она этого не понимает? Милли родила Брук, но это не делает её матерью автоматически. Она не была рядом с Брук ни одной секунды своей жизни. Ни одной. Она умерла. Мать Брук мертва.
Она игнорирует мои слова.
— Представь моё удивление, когда четыре с половиной года спустя я узнаю, что ты помолвлен с моей сестрой-близнецом. Ты не должен был быть с ней.
— Нет, Милли. Я никогда не должен был быть с тобой. Если бы не ты, мы с Эмори вообще никогда бы не расстались, — её глаза расширяются от шока, она не ожидала, что мы когда-нибудь узнаем. — Ты же не думала всерьёз, что мы не узнаем этого. Я порвал с ней через смс, чего я не делал, и Эмори порвала со мной таким же образом, чего она тоже не помнит. Тогда есть только один человек, который мог бы сделать это за нас. Скорее всего, тот человек, который лгал мне всё время, пока мы были вместе.
— Я сделала это для тебя. Так было лучше для всех. Эмори не смогла сделать тебя счастливым. Она до сих пор не может. Она просто паршивая копия меня.
Копия… Эмори не копия. Никогда не была и никогда не будет.
— Я нашёл на себя твои досье, — говорю я. Я смирился с тем, что никогда не узнаю, почему у Милли была грёбаная папка на меня, но теперь, когда у меня есть шанс узнать, почему бы им не воспользоваться? — Какого хрена, Милли?
— Они принадлежат Эмори.
— Чушь. — Почему она продолжает лгать? Что ей терять? — Зачем они тебе понадобились?
— Чтобы я ничего не забыла о тебе.
— Или, скорее, знала бы обо мне всё, что можно использовать, чтобы заставить меня влюбиться в тебя.
Я должен был догадаться. Она знала о вещах, о которых я никогда не упоминал, но тогда я думал, что, возможно, Эмори рассказывала ей о них раньше.
— Тогда зачем эти фотографии?
— На случай, если ты найдешь папку. Я бы сказала тебе, что я знаю, что они от того, кто преследовал тебя.
О, как мило. Это определенно заставляет меня чувствовать себя лучше.
— Почему ты разлучила нас с Эмори?
Милли сжимает челюсти, не желая думать об этом. Она ревновала. Ей не нужно говорить об этом, потому что всё читается на её лице. И всё же я жду, когда она ответит.
— Потому что я любила тебя, а Эмори была недостаточно хороша для тебя. Я никогда не понимала, что ты в ней нашёл. Тебе нужен был кто-то более уверенный, а не плакса.
Услышав скрип двери, я бросаю взгляд на спальню и вижу, что Эмори смотрит в щель. Её глаза опухли, покраснели, нос и щеки припухли, лицо мокрое от слёз. Это зрелище я вынести не могу.
— Неси бред сколько хочешь, Милли, но если ты продолжишь унижать мою жену, то можешь оказаться на глубине шести футов под землёй.
Быстрыми, широкими шагами я подхожу к своей жене, толкаю дверь, чтобы подойти к ней, затем кладу руки ей на лицо и начинаю вытирать слёзы.
Я не знаю, что произошло между ними, когда меня здесь не было. Я не знаю, почему Эмори не сказала мне, что Милли внезапно появилась. Или почему у Эмори было время покормить Идена, когда Милли здесь. Всё, о чем я забочусь — это о том, чтобы эти слезы не катились по
