и она пожалуется на то, что не может дышать…
— Я воспользуюсь EpiPen, затем вызову скорую помощь и сообщу тебе, я знаю.
— Просто хотел убедиться. И помни. Голубой до небес, оранжевый до бёдер.
ГЛАВА 75
«О, подруга, ты гребаная сплетница» — Backstabber by Kesha
Майлз
Я открываю дверь трясущимися руками и понимаю, что всё не было галлюцинацией. Я вхожу в квартиру, и меня накрывает ещё одна волна клубничного аромата.
— Эм? — зову я, закрывая дверь.
Здесь тихо, даже слишком. Может быть, Эмори пошла погулять с Иденом, потому что не смогла заснуть? Но она не выходила из квартиры уже две недели, и я знаю, что она не выйдет ещё две.
Я понимаю, что в квартире я совсем один. Эмори нет. Ладно, может быть, она уснула в спальне. Однако дверь в спальню закрыта. Эмори никогда не закрывает дверь.
Кухня тоже пуста, за исключением корзины на кухонном столе. Именно по этой причине в квартире пахнет клубникой. Я хватаю корзину и направляюсь на балкон, чтобы оставить её там. Я найду способ избавиться от неё, не выбрасывая. Может быть, я случайно уроню её с балкона ночью, хотя в центре Нью-Йорка это кажется невозможным.
Мне всё равно. Я просто хочу, чтобы этого дерьма здесь не было. Ставлю корзину, оборачиваюсь, чтобы вернуться в квартиру, и понимаю, что я больше не один. Но на меня смотрит не жена.
Я закрываю раздвижную дверь. Когда мой взгляд, наконец, останавливается на её фигуре, я не чувствую странной дрожи или замешательства. На данный момент я не думаю, что меня уже что-то может удивить.
— Зачем ты выставил её на улицу? — спрашивает она, как будто нет других вопросов.
— Мы не держим дома клубнику. У моей дочери аллергия.
— У твоей дочери? — она хихикает с лёгкой болью. — Она наша дочь, Майлз.
— Я не помню, чтобы ты участвовала в её воспитании, Милли.
Это, должно быть, просто плохой сон.
— Я вырастил её один. Так что не называй себя матерью. Эмори была для неё большей матерью, чем ты когда-либо будешь.
Милли вздрагивает, на её лице отражается обида.
— Как её зовут? — спрашивает она.
— Как будто тебе не всё равно.
Я прохожу мимо женщины, которую когда-то считал любовью всей своей жизни. Сейчас я не желаю даже смотреть на неё. Может быть, год назад, внезапно увидев её в своем доме, я бы отреагировал иначе. Ещё немного волнения и счастья, смешанного с замешательством и гневом. Настоящие эмоциональные качели. Но сейчас всё, что я чувствую — это отвращение, эмоция, которую я никогда не думал, что смогу испытывать к ней.
— Почему ты не задаёшь мне вопросов, Майлз? — спрашивает она, и я знаю, что она следует за мной на кухню. — Почему ты не рад меня видеть?
— Я женат.
— Да, я знаю, — она кладёт руку мне на плечо, пытаясь помешать мне заглянуть во все шкафы, но я отмахиваюсь от неё, потому что не стану рисковать, пока не проверю каждый дюйм этой квартиры, прежде чем впустить Брук обратно. — Как ты мог так поступить со мной?
Я фыркаю и качаю головой от нелепости вопроса.
— Как я мог так поступить с тобой? Ты имеешь в виду, двигаться дальше? — наконец оборачиваюсь и смотрю на неё.
У неё всё ещё длинные светлые волосы до талии. Её зелёные глаза по-прежнему пронзительны, но они больше не производят на меня такого впечатления, как раньше. Она немного выше, или, может быть, мне просто так кажется, потому что я не видел её пять лет. Она сильно похудела.
Образ Милли Скотт врезался в мою память. Я знаю каждый дюйм её тела как свои пять пальцев. Глядя на неё сейчас, я вижу, что она всё та же, но в то же время другая. Может быть, потому, что теперь я смотрю на неё без розовых очков.
— Ты женился на моей сестре-близнеце! — её голос звучит опустошённо, как будто ей действительно не всё равно.
Но ей не может быть не все равно. Это невозможно и ненормально.
— Кстати, об Эмори. Где она, черт возьми?
Кровь начинает закипать при мысли о том, что Милли, возможно, причинила ей боль, и эта мысль почти заставляет меня сойти с ума.
— В спальне, нянчит своего ребёнка или что-то в этом роде. Ты что, думаешь, я бы сделала что-то со своей собственной сестрой?
Меня бы это не удивило. Я прислоняюсь к кухонной стойке, скрещивая ноги в лодыжках. Мои руки хватаются за столешницу по обе стороны, прежде чем я расслабляюсь и скрещиваю руки на груди.
— Что ты здесь делаешь?
— Я пришла за тобой, Майлз, — она говорит это так, словно имеет это в виду. — За тобой и нашей дочерью.
Моя голова качается, когда я пытаюсь осмыслить то, что она говорит. Но её слова не обретают смысла.
Она жива. Женщина, которую я буквально похоронил для себя ровно пять лет назад из-за осложнений во время кесарева сечения, жива. Как это вообще возможно?
Знала ли Эмори об этом?
— Повторяю, она не наша дочь, Милли. Она моя дочь, — я поднимаю взгляд к потолку, делаю глубокий вдох, прежде чем снова позволяю себе встретиться взглядом с Милли.
— Я родила её.
— Ты умерла несколько дней спустя, так что я не понимаю, к чему ты клонишь.
Милли пытается подойти ближе, но, должно быть, чувствует, что я не хочу, чтобы она была рядом со мной, поэтому останавливается как вкопанная, опуская руки.
— Что ж, я жива.
— Вижу. Было бы здорово сообщить мне об этом лет пять назад.
Я не знаю, чего она пытается добиться. У нас с Милли больше никогда не повторится то, что было. Даже если бы я захотел, то уже не смог бы всецело ей доверять.
— Я не могла, — говорит она, и теперь слёзы наворачиваются на её глаза. Хотя они меня не раздражают, на самом деле, когда я вижу, как она плачет, мне почему-то становится немного спокойнее. — Майлз, мне было шестнадцать. Я не смогла бы вырастить ребёнка.
— Тебе было почти семнадцать.
— Это всё равно так мало, — возражает она. — Я хотела жить, а не менять подгузники и учить кого-то как говорить, ходить и, Бог знает, чему ещё.
Иногда я думал, что веду себя эгоистично. Я мог бы бросить колледж и быть рядом с Брук, но я этого не сделал, потому что хотел получить образование. Это делало меня эгоистом в глазах других людей. Я мог бы позволить
