Еще более впечатлял выход в народ во время посещения Москвы:
«…О полиции или каких-нибудь стеснениях и помину не было; во все пребывание Их Величества в Москве народ не сходил с площади Николаевского дворца… Государь выходил из дворца на площадь и шел в самую середину толпы… Он шел один, медленно пробираясь через толпу, без всякой охраны… в сопровождении дежурных: генерал-адъютанта, генерала свиты и флигель-адъютанта; больше никого не было при Его Величестве…»
Николай I любил совершать пешие прогулки: рано утром перед завтраком и после обеда. «Он часто посещал мою мать и приходил обыкновенно в шесть часов вечера, совершая свою послеобеденную прогулку пешком, — вспоминает фрейлина М. Фредерикс. — Он никогда не позволял провожать себя далее передней и сам замыкал за собою дверь, чтобы никто не выходил на лестницу». Император так часто появлялся на улицах, идя пешком или следуя в экипаже, что многие столичные жители знали его в лицо. Поэт А. Н. Майков (1821–1897) в верноподданническом стихотворении «Коляска» так запечатлел его образ:
Когда по улице в откинутой коляске,Перед беспечною толпою едет он,В походный плащ одет, в солдатской медной каске,Спокойно-грустен, строг и в думу погружен…
Когда летом 1831 года страшная эпидемия холеры охватила восточные губернии России, Москву и Петербург и доведенная страхом смерти до грани помешательства толпа взбунтовавшейся черни на Сенной площади разнесла вдребезги временную холерную больницу и стала избивать несчастных эскулапов, царь примчался в Петербург прямо на площадь и, встав во весь свой рост в коляске, обратился к разбушевавшейся толпе со строгими увещеваниями. Толпа сразу опомнилась и прекратила свое буйство. Это примечательное событие в жизни Николая I увековечено на барельефе воздвигнутого вскоре Александром II в его честь памятника на Мариинской (ныне Исаакиевской) площади.
Николай поехал в охваченную эпидемией холеры Москву и посетил там холерные госпитали. На обратном пути в Петербург, в Твери, он одиннадцать дней просидел в карантине в соответствии с тогдашними медицинскими правилами. В этой поездке, как и во всех других поездках по России, за границу и на театр военных действий в ходе Русско-турецкой войны в 1828 году, его сопровождал А. X. Бенкендорф. Этот боевой генерал с ярко выраженными полицейскими наклонностями до самой своей смерти выполнял при нем роль руководителя охраны и его личного телохранителя. Вдвоем им пришлось испытать немало волнений. Один переход из Одессы в Варну чего стоил! «Дрожь пробегает по мне, когда я только вспоминаю, что в то время ехал один, по неприятельской земле, с русским Императором, вверенным моей охране», — вспоминал потом «охранник» Бенкендорф[144].
Более практичный помощник графа Бенкендорфа, управляющий Третьим отделением генерал и начштаба Корпуса жандармов Л. В. Дубельт в своих «Записках» так выразил свое отношение к охране императора: «Не нравится мне, что он поехал за границу: там много этих негодных поляков, а он так мало бережет себя! Я дал графу Бенкендорфу пару заряженных пистолетов и упросил положить их тихонько в коляску государя. Как жаль, что он не бережет себя». В мае 1849 года в районе Зимнего дворца был замечен какой-то подозрительный субъект, который был задержан и оказался безвинным отставным драгунским поручиком. Л. В. Дубельт с удовлетворением сообщает: «Кажется, что он несколько расстроен в уме».
Взойдя на престол в начале своего царствования под артиллерийскую канонаду на Сенатской площади, Николай I бесславно закончил его в 1855 году под гром канонады английских и французских батарей, расстреливавших редуты славных защитников Севастополя. Но, даже чувствуя приближение смерти, он остался верен укоренившейся в его сознании ней; гладимой памяти далеких событий 14 декабря 1825 года, приказав, по свидетельству фрейлины А. Ф. Тютчевой, «…собрать в залах дворца все гвардейские полки с тем, чтобы присяга могла быть принесена немедленно после его последнего вздоха».
Сомнение в верности гвардии престолу он пронес в сердце и сознании через всю свою жизнь.
Глава 2
Становление профессиональной охраны
Царь под прицелом
Начало царствования Александра II, как известно, вся Россия встретила восторженно. «Император начал дело, с которым по своему величию и благотворности может быть сравнена только реформа, совершенная Петром Великим», — писал Н. Г. Чернышевский. «Имя Александра II принадлежит истории; если бы его царствование завтра же окончилось — все равно начало освобождения сделано им, грядущие поколения этого не забудут», — вторил ему в феврале 1858 года в «Колоколе» А. И. Герцен. «Толпы крестьян и образованных людей стояли перед Зимним дворцом и кричали „ура!“. Когда царь показался на улице, за его коляской помчался ликующий народ», — вспоминал о дне опубликования манифеста об освобождении крестьян известный русский революционер, князь П. А. Кропоткин. «Мое чувство тогда было таково, — пишет он, — что если бы в моем присутствии кто-нибудь совершил покушение на царя, я бы грудью закрыл Александра II».
Начатые царем реформы, однако, были грубо прерваны 4 апреля 1866 года, когда было совершено первое покушение на жизнь императора, предпринятое двадцатишестилетним Дмитрием Владимировичем Каракозовым. Это было первое, но не последнее покушение на Александра-Освободителя. Их будет много — слишком много для одного царя.
На первом покушении, ставшем во многих отношениях знаковым, остановимся подробней. Оно, можно сказать, установило определенный «стандарт» для последующих покушений на Александра II, продемонстрировало неэффективность его охраны и задало модель поведения как террористов, так и общества. Большинство покушений стало возможно из-за доступности самого объекта нападения — царь пренебрегал охраной и с упорной фатальностью, чуть ли не демонстративно, подставлял себя под пули народовольцев.
…4 апреля 1866 года император, согласно обычаю, гулял в Летнем саду в обществе своих племянников: герцога Н. М. Лейхтенбергского[145] и его сестры, принцессы М. М. Баденской. Об укоренившейся у Александра II привычке в хорошую погоду приезжать на прогулку около трех часов дня в Летний сад, знал весь Петербург, и многие его жители специально приходили к этому времени к главным воротам, чтобы посмотреть на царя.
Так было и на этот раз: император подъехал к главным воротам на набережной Невы в коляске, сопровождаемый двумя конными жандармами, вышел из нее, сбросив шинель на руки городового, и прошел в Летний сад, где стал прогуливаться по аллеям с племянником и племянницей, оживленно с ними разговаривая. Никакой личной охраны с ним в этот момент практически не было. Обычный полицейский наряд в Летнем саду состоял всего из четырех полицейских чинов: надзирателя Черкасова и трех городовых — Степана Заболотина и Слесарчука, стоявших у главных ворот и не допускавших публику в сад, а также Артамона Лаксина, перекрывавшего вход в сад для публики через боковую калитку у Прачешного моста. За императором на почтительном расстоянии следовал по аллеям сада лишь один надзиратель Черкасов, остальные городовые оставались на своих постах.
Вскоре император показался из главных ворот, отвечая на приветствия собравшейся толпы своих подданных милостивыми кивками головы, и медленно прошел к экипажу, у которого его ждал с шинелью в руках городовой. В этот момент в живой коридор, по которому только что прошел Александр II, выскочил из толпы высокий молодой человек в коротком черном пальто, резким движением руки выхватил из-за пазухи пистолет и направил его в сторону царя. В толпе кто-то дико закричал. Услышав этот крик, Александр II быстро повернулся и увидел направленный на него черный зрачок пистолетного дула. Тут же прогремел выстрел, но пуля просвистела мимо императора. Как потом утверждали, кто-то из толпы успел ударить убийцу по руке и тем спас царя. Молодой человек бросился бежать по набережной в сторону Прачешного моста, за ним устремились в погоню отставной солдат, сторож Летнего сада Дмитрий Безменов и городовой Степан Заболотин, стоявший в момент выстрела у коляски царя. Безменову удалось схватить беглеца за полу пальто, а подбежавший Заболотин сбил его с ног. Другие преследователи начали было остервенело избивать его, но подоспевшему надзирателю Черкасову удалось вырвать «беднягу» из рук озверевшей толпы.
Избитого молодого человека, крепко держа за руки, подвели к царю. Министр внутренних дел П. А. Валуев, сделавший по горячим следам этого события запись в свой дневник, свидетельствует: «Государь спросил его, русский ли он и за что стрелял в него? Убийца отвечал, что русский и что Государь слишком долго будто бы нас обманывал. Другие говорят, что он сказал, что Государь обделил землею крестьян. Еще другие, что обратясь к толпе, он сказал: „Ребята, я за вас стрелял“. Эта последняя версия подтверждается с разных сторон».
