но не может быть твердым, и что это происходит от разномыслия и различия направлений, которые устранены быть не могут. Я напомнил его величеству совещание, происходившее при нем в предпрошлый четверг, и вкратце упомянул о другом совещании без него в прошлый понедельник. Я сказал, что меня обдает холодом при звуке речей, подобных тем, которые я слышал; что вообще в его советах я два года не слыхал ни одного благородного слова, когда он сам в них не присутствовал; что в нем звучит всегда эта струна благородных чувств, но что без него она безмолвствует в наших совещаниях, кроме редких случаев, когда у князя Долгорукова или князя Горчакова вырвется какое-либо ей соответствующее слово. Я упомянул о высказанном Н. А. Милютиным убеждении, что из Западного края нужно вытеснить тысяч 7, 8 или 10 польских помещиков. Я сказал, что это 10 тыс. семейств, которые, таким образом, были бы выброшены из своих отцовских домов; что я, между тем, не выгнал бы и 10 собак на улицу, не накормив их; что бешеную собаку следует убить; но что небешеную нельзя ни убивать, ни выгонять по произволу. Я сказал государю, что он помазанник Божий, поставленный над нами, чтобы править нами, чтобы карать и миловать по вине или безвинности, и что подобные суровые и безжалостные приемы управления мне казались несогласимыми с его великодушием и благосердием. Я также упомянул и о том, что давно уже готовлюсь к сдаче министерства; что со мною и на сей раз есть полный перечень всех важнейших в нем ныне производящихся дел с обозначением положения каждого из них; наконец, что я именно решился просить увольнения сегодня, не ожидая решения его величества по разногласиям, которые вызвали последние совещания, чтобы еще более тем доказать, что моя просьба есть последствие твердого убеждения в невозможности вести вверенное мне дело, а не результат минутного огорчения, и что насчет принесения этой просьбы я ни с кем не объяснялся и не советовался, и о моей решимости ее принести никого не предварял, ни из моих домашних, ни из товарищей и сослуживцев.
Государь слушал меня благосклонно. Раза два он был тронут до того, что слезы навернулись на его глаза. Когда я назвал свою 4-летнюю работу «умственно-арестантскою» и упомянул о разных перенесенных мною страданиях, он сказал, что знает, что моя жизнь была точно страдальческой. Он удостоверял меня в своем доверии, в своем пренебрежении к моим клеветникам. Он сказал, что вполне меня понимает, что на моем месте сказал бы совершенно то же самое, за что я его благодарил. Но он два раза требовал, чтобы я сам вошел в его положение и признал, что меня некем заменить. Я отвечал, что дело не в том, чтобы меня заменить сегодня или завтра, но что меня заменить можно. Я сказал: «Возьмите графа Шувалова. Он имеет имя, связи, деньги; он способен и деятелен. Разве ваше величество думаете, что он влюблен в Ригу? Он прямо глядит в Министерство внутренних дел и потому только так деятелен в прибалтийских губерниях, что готовится занять мое место. Ваше величество изволите знать Шуваловых: неужели вы не замечаете того, что так видно?»
Мне показалось, что указание на Шувалова подействовало. При прощании, весьма ласковом, государь разрешил призыв графа Шувалова в Петербург, но вменил мне в обязанность сохранить между нами до времени все, что произошло.
10 декабря
Доклад государю. Особенно легко и удачно, по моему личному впечатлению. Государь не сказал ни слова о предшедшем разговоре, но осведомился, когда я ожидаю графа Шувалова. <..>
При прощаньи государь объявил мне, что по журналу о западных вопросах он утвердил те мнения, которых я не разделял. Он сказал, что ему прискорбно принимать подобные меры, что они противны его чувству; но что он принимает их по «глубокому убеждению» и т. д. При этом встретились все мне давно знакомые фразы Милютиных, Кауфмана и К°. Я отвечал, что этого мнения не разделяю, но что, видя, что его величество к нему склоняется, я на днях высказал князю Долгорукову желание, чтобы государь решил вопрос против нас, дабы путем полного опыта убедиться, на чьей стороне ошибка. <..>
С.-Петербургское земское собрание в разгуле. Оппозиционный дух проявляется во всех формах от серьезного до ребяческого. Beau monde[178] ездит слушать, и княгиня Трубецкая мне сегодня говорила: «La chambre» a decide etc…[179]
17 декабря
Доклад у его величества. Грустно. Государь настоял на том, чтобы я остался. Я так мало ожидал этого настояния после приезда Шувалова, что был им застигнут врасплох. Впрочем, оно было в таких формах, что после моего царскосельского объяснения я принужден был выбирать одно из двух – т. е. сказать: не хочу вам служить – или сказать: повинуюсь. Мой тезис был: не могу и не должен. Государь его устранил не только ласковой обязательностью речи, но и настоянием до времени. Следовательно, я жертвовал не принципом, а собою, не делом, а личными выгодами для меня от выхода именно в это время. Я выпросил, однако же, разрешение сказать некоторым товарищам, что я уходил, но был вынужден остаться. Однако же я не скажу о том ничего до будущей пятницы. Государь, вероятно, сам скажет кое-кому, чтобы меня предупредить или чтобы узнать, что я говорил, и, таким образом, он сам первый огласит то, что мне нужно.
20 декабря
Вечером был у меня граф Шувалов. Между прочим он рассказал недавний разговор с военным министром, который на замечание, что в публике удивляются стойкости государя, жертвующего всей своей популярностью сохранению на нынешних местах его самого, военного министра, его брата и генерала Зеленого, отвечал, что государь их никогда не уволит, потому что они имеют перед их противниками двойное и великое преимущество: во-первых, в том, что они знают, чего хотят, и готовы высказать это на Адмиралтейской площади, чего другие (т. е. мы) не сделают; и, во-вторых, в том, что государь знает, что они поддерживают его полновластие во всей целости, а другие (т. е. опять мы) будто бы желают его ограничить. Последняя мысль, действительно, верна в том смысле, что его величество так именно думает и что эту думу в нем заботливо поддерживают.
30 декабря
Утром совещание у государя. Присутствовали великий князь генерал-адмирал, князь Гагарин, граф Адлерберг, граф Панин, князь Долгоруков, князь Суворов, министр финансов, министр государственных имуществ и я. Предмет совещания – действия земских собраний, стремление к конституции, выражающееся в заявлениях насчет центрального земского собрания, и меры, которые надлежало бы принять против всего этого. Совещание
