удержать прежние. Мы требуем повиновения, но во имя чего требуем мы его? Только во имя обязанности повиноваться и права повелевать. Между тем следует доказывать, что то и другое полезно, что приказания, с одной стороны, и покорность – с другой, обеспечивают благоденствие отечества. Это доказывать тем труднее, что без новых форм это благоденствие обеспечено быть не может. Таким образом, мы вращаемся в неправильном круге и из него исхода найти не хотим.
17 августа
На даче. Написал князю Долгорукову, что я прошу его воспользоваться удобным случаем во время поездки в Москву, куда он отправляется с государем, чтобы доложить его величеству, что с каждым днем необходимость назначения мне преемника становится более и более настоятельною, что я устал донельзя, что я не могу вытерпеть надолго настоящего положения дел среди людей, которые, с одной стороны, воображают, что они делают изумительные открытия, а с другой – предполагают, будто каждый из них спасает Россию. И Трепов, и граф Муравьев, и граф Шувалов, и генерал-губернаторы, и граф Левашов – все спасают отечество. Пусть спасают без меня.
26 августа
Утром в Царском. Доклад, прерывавшийся по случаю обедни, развода и завтрака. Государь говорил о моих письмах князю Долгорукову и предложил вместо увольнения отпуск на 2 или 3 месяца для отдыха. Не в отдыхе дело. Я говорил, что желал бы уйти не для себя, а для пользы дела, что нужен министр внутренних дел, которого бы более боялись, что я не имею этого преимущества, и пр. Однако же я на этот раз не распространялся. Повторять 3 декабря не следовало. Государь знает содержание моих писем к князю Долгорукову. Если он не хочет понять их смысла, то объяснения бесполезны.
27 августа
На даче утром. Видел Шувалова, который долго сидел у меня и толковал о моем намерении уйти. Государь два раза говорил ему о моих письмах к князю Долгорукову. Шувалов, по-видимому, не ожидал, чтобы я теперь просил увольнения. Он умен, но близоруко смотрит на дело и не видит, что власть ускользает от правительства в то самое время, когда оно жертвует благосостоянием государства, чтобы ее удержать, и потому именно, что оно им жертвует для этой цели.
1 сентября
Утром сопровождал государя в Шлиссельбург по случаю торжества открытия нового Ладожского канала. Поездка туда и обратно на императорском пароходе «Александрия». Были великие князья, цесаревич и Владимир Александрович, министры: военный, финансов, императорского двора, путей сообщений и почт, шеф жандармов, князь Долгоруков, граф А. Адлерберг, граф Перовский, Краббе и еще несколько лиц. В первый раз ездил вверх по Неве. Видел разрастающийся пригород разных заводов и фабрик. Побольше жизни, свободы, и разрастание его было бы еще быстрее. Видел приневские усадьбы генерала Зиновьева, Чаглокова и княгини Лобановой (Чернышёвой). При этом обычная дума о сельском уединении. Если бы Бог дал мне приют, который я мог бы назвать своим! Видел Шлиссельбургскую крепость и за нею синюю полосу вод Ладожского озера. Думал об узниках крепости. Их немного, но какая участь!45 <..> В Шлиссельбурге мы были встречены разными властями и собравшимся там купечеством. Молебствие, краткая поездка по каналу на катерах, пропуск первой барки в Неву, завтрак и обратный путь. Все было весьма прилично и, надобно отдать справедливость Мельникову, без всякого шарлатанства. На пути в Шлиссельбург государь принимал доклады, в том числе и мой. Не входил с ним в задуманные объяснения. Место и время были неудобны. Кроме того, par indolence[199], я был не прочь от отсрочки.
Вернувшись в город, присутствовал при закладке часовни у Летнего сада. Довольно много народа. В числе лиц, участвовавших в церемонии, был Комиссаров. Он стоял подле своего изобретателя генерала Тотлебена[200]. Он украшен разными иностранными орденами, что дает ему вид чиновника, совершившего заграничные поездки в свите высоких особ. Стечение обстоятельств. Сегодня закладка часовни, завтра похороны Муравьева, послезавтра казнь Каракозова. Смотрел на толпу или толпы присутствующих. Видел лица царедворчески и нецаредворчески умиленные, видел лица задумчивые и множество лиц с выражением глазеющего тупоумия. Есть что-то как бы надломанное в нынешнем строе России и во всем, что ежедневно у меня под глазами.
9 сентября
В Ц, арском. Доклад у его величества. Когда мой доклад окончился, я встал и, обращаясь к изъявленному мне за две недели пред сим согласию отпустить на время для отдыха, объяснил его величеству, что я просил увольнения не по усталости или временному упадку духа, но по безнадежности успеха вверенного мне дела вообще при тех условиях, в которые оно поставлено. Это не мои точные слова, но точный смысл. Я имел в виду сказать государю, что он идет к Земскому собору двумя прямыми путями: финансовыми затруднениями и потворством всем диким свойствам нашей природы под фирмою[201] народности и православия, и, действительно, высказал ему это прямо и категорически в отношении к первому пути. В отношении к второму я счел более удобным ограничиться на этот раз несколькими общими словами с присовокуплением, что я по этому предмету не распространяюсь теперь потому только, что он будет обсужден во всей подробности при рассмотрении в Комитете министров представления генерала Кауфмана о военном положении в Северо-Западном крае. Я счел это более удобным потому, что мои слова, по-видимому, производили достаточное впечатление. Между тем императрица уже ожидала государя к завтраку. Задерживать или даже утомить его значило испортить дело, вместо того чтобы его довершить.
18 сентября
Утром у обедни. Вечером spectacle gala[202] в Большом театре. Двойной скандал: вместе с билетами была разослана повестка о запрещении аплодировать. Публика приняла это за воспрещение всякого громкого изъявления чувства и потому вместо криков: «ура!» встретила императорское семейство и принцессу Дагмару при входе их в царскую ложу безмолвным поклоном. Раздался гимн «Боже, царя храни!» То же молчание. Кончился. То же. Его сменил датский гимн. То же самое. Все молча заняли свои места, словно 20° мороза обуяло залу. Поднялся занавес, и первый акт «Африканки»[203] (почему именно «Африканки»?) начал тянуться перед оледенелым собранием. В императорскую ложу были между тем вызваны граф Александр Адлерберг и генерал Альбединский. Государь был вне себя от гнева. «Африканка» закрылась занавесом после финала первого акта, и тогда несколько голосов потребовали гимна. Заиграли гимн, и на сцене явился весь театральный персонал, дамский, в белых платьях, и с левой стороны запел гимн. Но государь вышел из своей ложи со всем семейством и свитой, а в ложе остался один министр двора, который самыми ожесточенными телодвижениями, махая руками
