немедленно едет жаловаться государю.
29 декабря
<..> Вторичное у меня заседание вчерашнего комитета. Мне удалось провести предварительно согласованную с графом Бобринским редакцию. Затем я известил государя о результате и отправился обедать к великому князю Константину Николаевичу. Дорогою я думал и догадывался о цели приглашения именно в этот день. Он, во-первых, хотел пересказать о мировой с князем Гагариным, преимущественно в виде принятого от него извинения, и, во-вторых, имея в виду, что я завтра докладываю государю, желал подбить меня принять на себя дальнейшую заботу о переданной им государю, но государем доселе не возвращенной записке. Великий князь даже выразился так наедине после обеда: «Нам следует провести дело или убраться». Нам? Солидарности с ним я вовсе не добивался и теперь ее не желаю. Мы по временам можем сходиться, но наши взгляды и приемы различны. Он теперь под влиянием Киреева, который бредит земством или, по выражению его высочества, «земщиной», потому что там разыгрывает роль, но этой роли разыграть не умеет.
30 декабря
Утром доклад у его величества. <..> Государь страдает уже дня два ревматическою болью в ноге. Во время доклада он почувствовал спазмодическую боль в груди, захватывавшую дыхание, он побледнел, я приостановился. Потом боль прошла, но на меня эта минута произвела сильное впечатление. Что было бы, подумал я, если бы его жизнь действительно подверглась опасности? Что наступило бы тогда для России? На этот вопрос трудно дать ответ.
1867 год
12 января
Совет министров по вопросу о земских учреждениях. Одно из тех заседаний, после которых ум съеживается и предстоящая будущность кажется еще туманнее. После чтения моей записки, прерванного по приказанию государя прочтением отчетов III Отделения о двух последних заседаниях земства, князь Гагарин, военный министр и недавно вернувшийся из-за границы граф Панин высказались против всякого существенного изменения в законе. Граф Шувалов рисовал заседания земства, действительно здесь весьма неприличные ввиду революционной пропаганды, и находил необходимым прекратить публичность заседаний и подробную печатную гласность прений. Государь заявил о толках в городе насчет его мнимых конституционных стремлений и сказал, что сочинителями конституционного проекта называют великого князя генерал-адмирала и князя Урусова. Этот намек на известную великокняжескую записку произвел видимое впечатление на великого князя. Затем завязался запутанный обмен более или менее запутанных мышлений, и все кончилось высочайшею полугневной аллокуцией, в которой государь высказал свое мнение, что сидеть сложа руки нельзя, что пора действовать и что направление земства достаточно ясно. Засим приказано графу Шувалову, Рейтерну, Зеленому и мне вчетвером сообразить мою записку и наше заключение вновь внести в Совет министров.
15 января
Вчерашнее заседание земского собрания было столь же неприличным, как и предшедшие. Вследствие возбужденного генералом Зеленым вопроса я счел не лишним испросить разрешение государя обсудить независимо от общего вопроса о земстве и частный вопрос о том, что следовало бы сделать со здешним. Государь отвечал, что признаёт это необходимым и сам хотел это приказать.
16 января
Утром совещание у его величества. <..> В общем итоге дело кончилось принятием предположения о закрытии собрания с приостановлением на время действия закона о земских учреждениях. <..> Вечером в 8 часов собрание закрыто, и высочайшее повеление ему объявлено. Все обошлось спокойно. Говорят, что впечатление было сильное и что неожиданность принятой меры произвела свое действие.
18 января
Для меня настоящее положение дела имеет особую важность. Оно обозначает поворот в моей системе. Оказывается, что после непринятия в свое время моих предположений 1863 г. ввиду направления, обнаруженного земством и при лично против меня направленном настроении того или части того разряда людей, которых я старался привлечь на сторону правительства, нельзя далее идти к цели прежним путем и держаться прежнего способа действия.
27 января
Утром доклад у его величества. Обедал у министра народного просвещения. Невероятны отношения государя к редактору «Народного голоса» и к другому мазурику, ex-иезуиту Джунковскому. Печальный признак. Самодержавие, опускаясь до такого уровня, само умаляет свое обаяние и понижает свое значение.
18 февраля
Утром заседание соединенных Департаментов законов и гражданских дел по вопросу об охранении порядка в сословных собраниях, т. е. об изобретении задвижки, которая бы не впускала в них или не выпускала из них конституционных заявлений. Обычный хаос понятий и слов.
26 февраля
У обедни в Аничковом дворце для принесения поздравлений его высочеству. В первый раз в этой церкви. Поцеловал руку цесаревны, но все-таки не слыхал от нее ни единого слова. Она даже прошла бы мимо меня без процедуры руколобызания, если бы великая княгиня Елена Павловна, шедшая за нею, не сказала ей: «Voici encore un ministre qui vous attend»[207]. Министр внутренних дел действительно до сих пор не знаком с супругою наследника престола. Таковы наши обычаи.
18 марта
Утром был у императрицы по прибалтийскому делу. <..> Потом у меня совещание особого комитета по западному вопросу. Рейтерн, Шувалов, Зеленый и граф Бобринский. Три часа с результатом, равным нулю. Я ограничивался страдательным участием и сказал Рейтерну, что я был sitting against time[208], т. е. выдерживал заседание до обеденного времени, которое должно было наконец меня избавить от созаседавших. Кто-нибудь из нас слеп. Или я, или они. Они верят в полное и безусловное исполнение закона 10 декабря[209] и в обрусение Запада их полицейско-татарскими мерами. Я убежден в противном. Я повинуюсь царской воле, но с полным сознанием ее неисполнимости. Я повинуюсь и продолжаю действовать только под влиянием надежды, что это сознание наконец разделится другими и вокруг меня и выше. Я выжидаю шансов спасения. Но я не вижу его признаков. Никого нет, кроме меня, кто бы смотрел на дело с точки зрения общечеловеческой и с памятью об обязанностях правительства в отношении к правите л ьствуемым. Неужели в России все добропорядочные люди вымерли? Неужели остаются только близорукие и короткоумные невежды, которые воображают, что они могут по своему произволению создавать или пересоздавать данные стихии государства? Четыре года уже длится вивисекция[210] Западного края. Никакого результата не добыто. Они сами сознают это и полагают продолжать вивисекторские упражнения еще на десяток или десятки лет! Они верят в возможность их продолжения. Я не верю. Время принесет за собой какой-нибудь неожиданный кризис. Неужели распадение России так близко? Одно из двух: или распадение, или обновление, а если обновление – то переворот.
31 марта
Утром доклад у его величества. При докладе присутствовал в первый раз цесаревич. Государь поручил мне позаботиться о предприятии полковника Новосильцова насчет таманских и кавказских нефтяных промыслов. Странно, т. е. могло бы быть странным, если бы не был министром
