побежали из совета и через минуту мчались уже во весь карьер к Летнему саду.
Что это такое? Что случилось?
Случилось ужасное происшествие, пронесся грозный миг в русской истории – в государя Александра Николаевича сделан был, при выходе его из Летнего сада, выстрел.
Это нам сообщила герцогиня Баденская, Мария Максимилиановна, которая с братом своим, герцогом Лейхтенбергским, прямо из Летнего сада ехала во дворец, увидела против подъезда Государственного совета экипаж Константина Николаевича и потому остановилась у этого подъезда, вошла в комнаты совета и первая передала эту страшную весть.
Сначала мы все как будто окаменели или оцепенели; вдруг кто-то сказал, что надо Богу помолиться. И действительно, всем совершенно ясно стало, что надо Богу помолиться, что надо Бога поблагодарить за то, что спас государя и Россию и уж, конечно, многих из нас, потому что, попади этот выстрел в государя, что было бы теперь на улицах, а завтра что!..
И вот пошел Государственный совет в Большую дворцовую церковь служить благодарственный молебен. Церковь была, разумеется, совершенно пуста; в ней находился только какой-то мастеровой, который ставил посреди церкви лестницу, намереваясь что-то делать. Мы послали его за священником. Скоро явились священник и дьячок.
Князь Гагарин: «Батюшка, отслужите нам благодарственный молебен». Священник: «Слушаюсь, ваше сиятельство. А по какому случаю, осмелюсь спросить?» Князь Гагарин: «По случаю спасения государя. В него стреляли…» Священник: «Стреляли. Господи помилуй!..» Священник отшатнулся в ужасе.
Скоро в Большой церкви началось необычайное пение одного дьячка. Это служили первый благодарственный молебен, которых потом отслужили, без сомнения, тысячи…
Отслужив первый в России благодарственный молебен, Государственный совет отправился во внутренние покои государя, чтобы принести ему лично первое поздравление о спасении.
Идет Государственный совет через весь дворец, растворяются двери перед звездами, делают часовые караул, но и часовые, и камер-лакеи, без сомнения, с изумлением смотрели на эту небывалую процессию. И действительно, что-то необыкновенное было даже во внешнем виде этих сановников, которые как будто забыли о той праздничной форме, в которой они обыкновенно представляются государю, в руках у них нет ни перчаток, ни шляп, у многих даже просто теплые картузы и шапочки, которые вовсе уже не гармонируют с мундирами и которых им даже вовсе не было надобности и в руки брать, потому что из Государственного совета в церковь, а из церкви к кабинету государя приходилось идти через комнаты дворца, но остались они у них потому, что страшная весть застала их перед самым отъездом из совета.
Государь еще не возвратился. Мы остановились в последней комнате перед кабинетом. Во дворце, очевидно, еще никто не знал о выстреле, и потому все имело тихий, будничный вид.
Дожидать государя нам пришлось недолго. Спустя несколько минут после того, как мы пришли, двери кабинета растворились, и к нам вышел государь, а за ним Константин Николаевич. Государь только что возвратился с своей прогулки, которая могла сделаться роковою; он заезжал в Казанский собор и тоже служил молебен. Вышел он к нам быстро, твердо, весело, как будто ничего не случилось, но первые слова его были: «Бог спас!» Мы все перекрестились. Речей, разумеется, никаких не было. Все было просто и естественно. Государь сказал несколько слов о том, как это случилось. Вдруг в кабинете послышались быстрые шаги, двери растворились, вбежали государь наследник цесаревич Александр Александрович и великий князь Владимир Александрович и кинулись в объятия государя. Растроганный император простился с нами и возвратился со своими сыновьями и братом в кабинет.
Императрица еще ничего не знала о происшествии, и потому мы не решились беспокоить ее, а поручили обер-гофмаршалу доложить об этом ее величеству. Затем мы расписались у наследника, который жил тогда еще в Зимнем дворце.
Обо всем этом составлен был акт, который хранится при делах Государственного совета.
Из записок
Д. В. Философов
Апреля 1-го родился в Тифлисе великий князь Александр Михайлович. Я был назначен для возвещения государю императору об этом событии и 3-го числа утром отправился в С.-Петербург. Проезжая 5-го числа около 2 часов пополудни через г. Ставрополь, я узнал от генерал-майора Тергукасова, что в соборе в этот день было совершено благодарственное молебствие по случаю счастливого избавления государя императора от руки неизвестного злодея, выстрелившего в его величество из пистолета накануне в 4 часа у решетки Летнего сада. Как громом поразило меня это известие, и я пустился в дальнейший путь озабоченный и тревожимый мыслью о том, какими словами и какими выражениями изъявить его величеству мои верноподданнические чувства по случаю этого грустного происшествия. По дороге о покушении было уже всем известно, и везде чудесное избавление праздновалось шумно и восторженно: помню, что, например, в Ельце, через который я проезжал ночью, было выставлено несколько транспарантов, перед которыми народ пел «Боже, царя храни». Я прибыл в Петербург 14-го числа в 8 часов вечера и со станции железной дороги прямо отправился в Зимний дворец.
Желая свято сохранить малейшие подробности столь многозначительной минуты в моей жизни, я изложу здесь рассказ о моем представлении его величеству и слова, сказанные мне государем. Слова эти неизгладимы из моей памяти.
Я подъехал к Зимнему дворцу с так называемого Салтыковского подъезда. Один из дежурных рейткнехтов[218], предварительно расспросив, кто я и откуда приехал, ввел меня в бильярдную комнату и торжественно объявил, что «государь император изволили отправиться к королеве Вюртембергской, но скоро вернутся».
Несколько минут прошло в томительном ожидании: я вынул из сумки письмо великого князя к его величеству и приготовил шапку, которая подносилась государю Нижегородским драгунским полком. Наконец двери с шумом растворились, и вошел государь, одетый, как обыкновенно, в конногвардейский сюртук. Его величество милостиво протянул мне руку, сказав:
– А, здравствуй.
Я поцеловал государя в плечо и, собравшись с силами, начал было: «Позвольте и мне, ваше величество, выразить вам мои…», но государь не дал договорить и, сказав: «Благодарю», – повел меня в кабинет, расспрашивая дорогой о здоровье великого князя, и объявил мне, что его высочество страдает карбункулом на шее, но что из полученной сегодня телеграммы видно, что ему лучше наконец, что курьером едет для поздравления его величества полковник Бюнтинг.
Я невольно оторопел, узнав о таком назначении Бюнтинга, что заставило государя повторить:
– Бюнтинг, командир моего полка.
Войдя в кабинет, государь сел за письменный стол и, взяв в руки карандаш, начал им что-то чертить на бумаге. Я стоял как вкопанный по ту сторону стола, против его величества. После некоторого молчания государь спросил:
– Где ты узнал о покушении?
Я отрапортовал, что узнал о нем проездом
