финансов Рейтерн, что государь это возлагает на меня, когда министр финансов каждую пятницу до меня входит в его кабинет.
12 апреля
Слышал от Шувалова, что поездка государя за границу предстоит на вторую половину мая. Берлин – Париж – Штутгарт – Варшава – Вильно – Рига. Таков маршрут. Государь очень сердит на французского посла за несвоевременную передачу приглашения в Париж. Талейран не передал его, по словам герцога Мекленбургского, вследствие неуверенности в удовлетворительном отзыве, и, по словам Шувалова, который говорит, что слышал это от государя, потому что не считал этого сообразным с интересами своего правительства ввиду нерасположения к Франции всех, начиная с государя, и ввиду особого нашего кокетничанья с Пруссией.
17 апреля
Утром в Зимнем дворце. Принесение присяги великим князем Владимиром Александровичем. Полтора года тому назад присутствовал при таком же обряде. Тогда присягал нынешний цесаревич. Обстановка была в то время печальная, ибо незадолго перед обрядом сошел в могилу его старший брат. Сегодня все было как следует, церемониально, торжественно, хотя и холодно. Ни в ком из участников или зрителей я не видел теплого чувства или даже признаков особого сочувствия. Только в чертах государя отражались ощущения сердца, а на челе императрицы снова царила грусть, хотя и менее глубокая, чем за полтора года перед сим. Она опять стояла одна перед троном, взор был опущен к земле, воспоминания, очевидно, сопровождали звуки настоящего, но время, всесокрушающее и всеобъемлющее время, уже отдалило печальное прошедшее и как будто просветлило его печальные тени.
10 мая
Утром в Сенате. Здесь теперь гостит славянская депутация. Странное явление. Она имеет немалое значение для будущности и имела бы еще большее, если бы мы были подготовленнее и вообще пригоднее и пригожее. Все эти славяне – австрийские или турецкие подданные и между тем как будто игнорируют свои посольства. Была речь о приеме их государем, но князь Горчаков должен был ответить, что прием может быть испрошен только чрез помянутые посольства, а славяне к ним обращаться не желают. Всякое официальное участие в гостеприимстве устранено, но между тем публичность этого гостеприимства и число гостей сами по себе имеют свойства некоторой официальности. Государь, по-видимому, смотрит на это не без удовольствия. Он сказал генералу Трепову, спрашивающему, какие демонстрации можно допускать: «Чем больше, тем лучше».
18 мая
Вечером получил от Шувалова из Вержболово высочайшее повеление о прекращении и не вчинании вновь следственных дел по мятежу в Царстве Польском и Западном крае и о разрешении лицам, высланным оттуда административным порядком, возвратиться или переселиться в царство, кроме лиц духовного звания. Я знал об этой мере, которой бесполезно добивался два года, но государь хотел принять ее по приезде в Варшаву. Гораздо лучше так, как теперь сделано после личного объяснения с графом Бергом в Вержболове. Иначе ее приписали бы влияниям или настроениям парижским или берлинским. Исполнительные распоряжения немедленно мною сделаны.
25 мая
Вечером, в ША часа, одеваясь, чтобы ехать к княгине Трубецкой, получил телеграмму из Парижа от графа Адлерберга о покушении, благодаря Бога тщетном, на жизнь государя. Хотя в депеше и говорится только о выстреле на экипаж, в котором находились оба императора, но очевидно, что он был по адресу нашего. Уже второй раз! Едва минул год после 4 апреля. Какое впечатление среди парижских торжеств, какое впечатление здесь и какое влияние на будущность, если убийца, который схвачен, но не разузнан, поляк!
26 мая
Сильное впечатление в городе. В 2 часа молебствие в Исаакиевском соборе. Весь дипломатический корпус, чиновный синклит и много народа. Затем молебствие для военных в Преображенском соборе. В 4-м часу экстренное заседание Государственного совета для отправления от его имени поздравительной телеграммы к государю. Такие же телеграммы отправлены от армии и флота. Последнюю, по желанию великого князя, я должен был редактировать, как и советскую. На улицах второе издание 4 или 5 апреля. Чувство искренно. Напрасно начальство вывело хоры музыки на перекрестки. Вообще предвижу, что опять не обойдется без нашего родимого пересола, который портит лучшие чувства и движения, придавая им вид бессознательности, а иногда и комические черты. Меня поражает также некоторая грубость нашего общественного чувства. Например, никто, кроме «Северной почты», не упомянул об опасности, которой подвергся император Наполеон. Между тем теперь известно, что преступник – поляк (Березовский, уроженец волынский, ремесленник), и все говорят о том, как тяжело для императора Наполеона покушение на жизнь его державного гостя, но никто не вспоминает, что и государю не очень приятно то обстоятельство, что благодаря его присутствию и его коронованный хозяин подвергся выстрелу наравне с ним.
27 мая
Судя по сведениям из Парижа, выстрел 25-го есть дело отдельного фанатика.
Утром в Царском, куда ездил с женой для принесения поздравлений императрице. Она приняла меня вместе с князем Гагариным, военным министром, генералом Зеленым и графом Гейденом. Сожалею об отсутствии той мягкости и той возвышенности, которые в таких случаях так украшают женскую корону. Ее величество жестко отзывалась об императоре Наполеоне. Быть может, это естественно, но все-таки я сожалею. Государь телеграфировал, что он не изменяет своего маршрута и не желает перемены в маршруте императрицы.
19 [18?] июня
У обедни. Потом в Царском Селе для встречи государя. Его величество прибыл в 554 часов. <..> Государь показался мне похудевшим, усталым. Шувалов говорит, что он недоволен его здоровьем.
19 июня
Сегодня въезд государя в столицу. Прибыли разные депутации, между прочим, из Астрахани, Самары, Твери и т. п., не говоря о московских, дворянской и городской. Были разные предводители и представители городского общества. <..> Поезд прибыл, государь вышел из вагона, надел каску и, проходя, подал руку мне, князю Долгорукову московскому, князю Гагарину, князю Щербатову (московским) и, не сказав никому не слова, прошел к коляске, сел в нее с греческим королем и уехал в собор.
При всем том прием был весьма теплый и радушно-искренний. Громкое «ура» провожало государя до собора, который был полон. Оттуда до Зимнего дворца то же «ура» и то же искреннее участие народа. В личности государя есть действительно нечто привлекательное и к нему привязывающее.
23 июня
Утром в Царском. Доклад у его величества. Действительно, есть перемена не только во внешности, но и в его настроении. Государь похудел, несколько бледен и, очевидно, под влиянием мысли или ряда мыслей, которых не высказывает. Он доклад слушал довольно рассеянно, не говорил о Париже, но сказал несколько слов о Вильне и Риге, и, кроме того, à propos[211] банка Зеленого, высказал решимость не колебать закона 10 декабря. О колебании его нет и
