19 февраля далеко не кончено, и если бы их применял не я, то и настоящее положение этого дела было бы совершенно другое.
16 июля
Утром доклад у его величества в Красном Селе. Ничего особенного, но мне как будто сдается, что какая-то мысль ложится тенью между государем и мною. Он не смотрит мне пристально в глаза. Придумывая объяснения, я не нахожу другого, как то, что государь догадывается, что я не могу быть доволен моей ролью, что он чувствует, до какой степени я чужд господствующему в разных делах направлению, и знает, что я помню, сколько вопросов разрешается в противность моему мнению. За мною, собственно, нет никакой вины, и трудно упрекать меня в чем-либо, кроме того, что я – именно я, а не кто другой. Конечно, я устал, менее надеюсь, чем прежде надеялся, многое мог бы делать лучше, но и делаемое делаю недурно. Мое управление – бег с препятствиями, и эти препятствия отчасти ставит сам государь и мои товарищи.
20 июля
Сегодня, по установленному церемониалу, происходило торжество присяги цесаревича. Обе присяги – церковно-гражданскую и военную – он прочитал внятным и ровным голосом, но голос еще не сложился. Попечителем к нему назначен граф Перовский, что многих изумляет. После присяги прием. Великого князя заставили сказать по нескольку слов всем членам Государственного совета и всем сенаторам. Вероятно, еще и многим другим лицам военного звания. Тяжелая задача без надлежащей подготовки. Особое впечатление произвела на меня императрица во время военной присяги. Она стояла одна, перед троном, лицом к нам. Государь сошел и стал близ цесаревича. Императрица стояла неподвижно, не поднимая глаз и только как бы слегка шатаясь от усилия выдержать до конца. На лице то глубокое выражение страдания или скорби, которое заключается в отсутствии всякой подвижности впечатлений. Душа обращена вовнутрь. Внешне безжизненна. Если бы я мог быть уверен, что при этом не было никакой aigreur[169], я бы пожелал бы преклониться перед ней как пред иконой. В сильном и безмолвном страдании есть святость и повелительное обаяние.
13 августа
Утром в Петергофе. Доклад у его величества. Видел князя Горчакова, князя Долгорукова и на железной дороге графа Шувалова. Слышал от него, что вопрос о manages mixtes[170] до сих пор не забыт императрицей. Она говорила, что если бы она была здесь, он не был бы разрешен так, как это без нее сделалось. <..> Князь Долгоруков занят поездкою в Москву, куда государь отправляется завтра с цесаревичем, великим князем Михаилом Николаевичем и великим князем Владимиром Александровичем. Князь Долгоруков стареет. Его взгляд суживается, приемы мельчают, мысль и слова становятся еще более бесцветными. Жаль. У нас вся энергия правительства, к сожалению, расходуется на меры строгости или на разрушение прошлого. Создавать органическое мы не горазды. А когда дело в том, чтобы миловать или управлять, то аллюры[171] не широки.
Государь сегодня коснулся в разговоре генерал-адъютанта Анненкова. Он сказал, что им доказано много чувства и преданности в последнем прискорбном случае, когда он предложил себя для сопровождения смертных останков покойного цесаревича. Государь присовокупил с особым акцентом: ««Се sont des choses que je n'oublie pas»[172].
17 августа
В Москве сделан государю, как всегда, блистательный прием. Масса народа, крики «ура» и пр. У нас слишком часто забывают две стороны дела. Энтузиазм уличный, а благодарения приносятся за ожидаемое не менее, чем за полученное. Ожиданиям есть предел, а улицы в государственной жизни мало.
27 августа
Утром в Царском. Доклад у его величества. Между прочим все вопросы о новом Управлении по делам печати. Вчера я исполнил тяжкую обязанность объявления разным лицам о непринадлежности их к новому составу.
4 сентября
Сегодня вышли в первый раз в С.-Петербурге две газеты без цензурного просмотра: «С.-Петербургские ведомости» и «Голос».
8 октября
Утром в Царском. Доклад. Обедал у их императорских величеств. Опять прежние впечатления. Государь не подозревает, что мысль об уходе – мой вечный спутник. Ее величество продолжает показывать холодность. За обедом она сказала, в ответ на что-то мною замеченное о графе Бисмарке: «On est heureux d'avoir Bismark; il y a lien d'en feliciter la Prusse»[173]. Смысл, по акценту, очевидно, был: nous n'en avons point[174]. Ее величество забыла, que nous ne voulons pas en avoir[175]. Бисмарк – первый министр, и там есть министерство. У нас есть министерства.
29 октября
<..> Что и кто теперь Россия? Все сословия разъединены. Внутри их разлад и колебания. Все законы в переделке. Все основы в движении. Оппозиция и недоверие проявляются везде, где есть способность их выказывать. Трехсотголовое земство поднимает свои головы, лепечет критики, скоро будет вести речь недружелюбную. Половина государства в исключительном положении. Карательные меры преобладают. Для скрепления окружности с центром употребляется сила, а эта сила возбуждает центробежные стремления.
Один государь теперь представляет и знаменует собой цельность и единство империи. Он один может укрепить пошатнувшееся, остановить колеблющееся, сплотить раздвоившееся. Он призван умиротворить умы, утишить страсти, воссоединить воли, указав им общую цель и открыв пути к этой цели. Он призван быть нравственным собирателем земли русской, как Иоанн III был ее собирателем материальным. Угодно ли ему будет уразуметь и исполнить это призвание?
Царское солнце ярко озарило и обогрело наши долы 19 февраля 1861 г. С тех пор оно неподвижно, как будто вновь остановленное Иисусом Навином. Пора ему осветить и согреть наши вершины и окраины.
12 ноября
Утром в Царском Селе. Доклад. Глубоко прискорбное впечатление. Нет надежды на перемену взгляда на дела Запада. Система грубой силы и всякого рода принудительных мер проповедуется с успехом вокруг трона. К этой проповеди склоняется державное ухо. Она проще, чем другая, и обещает скорейший успех. Но в чем успех? Это обещание – ложь. Не только успех, но и досуг[176] не настанет.
25 ноября
Утром совещание у его величества по западным вопросам в Царском Селе. <..> Государь, к сожалению, к глубокому и душевному моему горю, часто повторял фразы, ему нашептанные и насвистанные Милютиным, Зеленым и К° от слова до слова. Он себе их уже усвоил.
26 ноября
Утром в Царском, чтобы тотчас вернуться с государем и докладывать ему на железной дороге. Обычное явление. Самый ласковый привет. Напоминание о вчерашнем совещании; полуоборот в моем направлении; но при всем том явное присутствие впечатлений, постоянно воспроизводимых с одной стороны Милютиным и К°, а с другой – собственным пылом раздраженного непокорностью и вероломством самодержавия. Настолько кротости и ласки,
