доверии ноша может быть слишком тяжелой и что выход из министерства не всегда кажется бедою в глазах выходящего. Дело в том, что доверие нужно не только к лицу, но и ко взгляду, а так как взгляд должен быть один, то нужно преимущественное доверие по вопросам общим ко взгляду одного из министров. Государь решает разногласия по своему усмотрению. Но, таким образом, все управление для него становится рядом обрубков, если он сам не принимает на себя обязанности непрерывно связующей и руководящей мысли. Это значит быть самому первенствующим министром. Государь тем и хочет быть, но, к сожалению, это невозможно. В наше время нельзя быть и военным царем, и гражданским первым мужем совета. Inde[152] все наши затруднения.
7 ноября
Утром снова в Царском. Особое совещание у государя, князь Долгоруков проводил мысль d'un conseil restreint[153], высказанную им еще в марте месяце этого года. По дознанной непригодности многоголового и многоязычного Совета министров к направлению дел князь Долгоруков желает, чтобы по важнейшим вопросам государь выслушивал предварительно несколько особо доверенных лиц, которым, таким образом, было бы предоставлено главное совещательное в делах участие и которым впоследствии должны были бы подчиняться другие. На первый раз поводом к совещанию послужила весьма незрелая и поверхностная записка полковника Мезенцова об общем положении дел в империи. В ней были затронуты вопросы польский, прибалтийский, финансовый и вопрос о революционной пропаганде в Приволжском крае. Призваны были к государю князь Долгоруков, князь Гагарин, граф Панин и я. Князь Горчаков и военный министр, в то же самое утро бывшие у государя с докладом, не были приглашены. Государь еще раз, и на этот раз гораздо правильнее, развивал тему своей аллокуции. Он признал право уходить в случае несогласия своих воззрений с взглядом его величества, но настаивал на солидарности и согласии действий тех министров, которые не уходят. Затем он сказал князю Гагарину весьма мягко, но положительно, что Государственная канцелярия вышла из своей роли и присвоила себе значение и положение, ей не принадлежащее. При совещании затронуты вопросы о перемене главных начальников в юго-западных и прибалтийских губерниях. Вообще, хотя особых результатов это совещание не имело, оно должно быть признано удовлетворительным, потому что ни один вопрос не предрешен опрометчиво и не поставлен косо. Мы все остались в Царском к обеду. Кроме нас, обедали великие князья, граф Адлерберг-старший и князь Горчаков.
19 ноября
Утром заезжал к Коцебу и Тройницкому. Доклады. Были у меня князь Долгоруков с мелкими делами и Зеленый, которому государь передал записку об учреждении в союзе с Министерством государственных имуществ Министерства земледелия, внутренней торговли и т. п. Государь приказал записку сообщить Рейтерну и мне.
20 ноября
Утром всеподданнейший доклад в Царском. Государь говорил о вышеупомянутой записке Рейтерну и мне. Ему нравится мысль о создании чего-то вроде Министерства земледелия и торговли, но он весьма неясно представляет себе совокупность условий исполнения. Зеленому, Рейтерну и мне поручено рассмотреть этот вопрос во всей подробности. <..>
Сегодня же подписан указ о судебной реформе. Государь сказал мне, что он выбрал для сего нынешнюю годовщину для подписания рескриптов по крестьянскому делу в 1857 году. Я заметил, что между двумя подписями 7 лет, каббалистическое число. Государь упомянул даже о том, что оба указа подписаны на одном и том же столе. <..>
3 декабря
Утром частное совещание у государя (князь Долгоруков, князь Гагарин, военный министр и я) по вопросам о смертной казни и конфискациях в Западном крае. Потом Совет министров по двум пустым запискам министра юстиции. Потом государь снова позвал в кабинет четырех вышепоименованных лиц и объявил, что к 1 января он намерен вместе с изданием указа о медали за усмирение мятежа пожаловать бриллиантовую шпагу графу Бергу и алмазные знаки ордена Святого Андрея генералу Муравьеву.
28 декабря
Утром у великой княгини Елены Павловны по случаю дня ее рождения. День за работой. Катков был у меня вчера и сегодня. У него нечто вроде idee fixe насчет необходимости исключительного положения для «Московских ведомостей». При этом большая запутанность слова при большой сбивчивости мысли и сомнительной искренности. Он был у Горчакова и Долгорукова. Явно, что он приехал сюда в надежде отделаться от меня при чужой помощи и что, приехав и осмотревшись, он нашел эту помощь ненадежною. Я выдержал в оба раза 3 часа утомительного фехтования словами.
В Москве, здесь и инде[154] были распространены разные нелепости насчет притеснений, будто бы претерпеваемых Катковым. Он будто приехал, чтобы условиться насчет прекращения своих отношений к газете, и повторял, что более издавать ее не может, не в силах и т. п. Ввиду распущенных небылиц, разладицы между министрами и предстоящих московских выборов желательно было предупредить всякий eclat. Done j'ai en la patience de faire patte de velours pendant trois heures[155]. Кажется, что не безуспешно. Великий публицист отбыл восвояси сегодня утром, не сделав никакого eclat.
31 декабря
Утром всеподданнейший доклад. Говорил его величеству о деле Каткова и о несносно меня преследующих кривотолках насчет мнимого жертвоприношения Каткова моему примирению с великим князем и т. п. Государь сказал мне при этом случае, что в секретно доставленных ему сведениях заключалось между прочим письмо, будто бы написанное к Каткову по поручению князя Горчакова, в видах самого резкого и неуместного поощрения его к прямому сопротивлению цензуре. Государь меня благодарил, обнял и т. п. Я ему высказал, что мне досадно слышать толки о моем мнимом маневрировании, когда ему очень хорошо известно, что я вовсе не маневрирую, чтобы сохранить за собою звание, которое на меня возложено не ради меня, но, вероятно, потому, что его величеству кажется, будто я в настоящее время более другого к нему пригоден. Заходил к Тройницкому, обедал у Сабурова. Вечером дома. Завершился 1864-й тяжелый, глубокой скорбью оттененный год. Да будет милость Божия с нами в наступившем 1865-м.
1865 год
5 января
Утром Комитет министров. Потом совещание по балтийским делам. Обедал у государя. Катковский эпизод усердно разрабатывается моими врагами. Московский университет представил попечителю всеподданнейшую просьбу о подчинении «Московских ведомостей» цензуре ректора с изъятием из ведения общей цензуры. Головнин хотел прямо отказать, но я просил его внести дело в Комитет министров. Государь одобрил эту мысль.
12 января
Утром Комитет министров. Дело Каткова и К°, в том числе совет Московского университета. Сначала я должен был выслушать ряд самых нерассудительных и даже неприличных выходок со стороны военного министра, Зеленого, князя Горчакова и Чевкина. Корф в ожидании, что победа на их стороне, а он всегда
