проситься прочь после представления отчета. Колеблюсь. Сказал государю, что прошу позволения подумать и доложить в будущий раз.
22 июля
На даче. Работал. Вчера был бал в Красном Селе soit disant[150] данный государю офицерами расположенных в лагере войск. Всегдашнее наше неумение. 2 тыс. офицеров ожидали, встречали и провожали государя, и ни один не крикнул «ура!». На дороге от Красного Села к лагерю приказано было «кучкам солдат прогуливаться и веселиться».
25 июля
Доклад его величеству в Царском. Моя поездка решена, и государь одобрил мою программу, в которой определительно мною был изложен мой взгляд на дело. Обедал у его величества с Рейтерном, Головниным и И. М. Толстым.
7 августа
Утром в Красном Селе. Государь говорил про Западный край и прибалтийские губернии, упомянул о неприятном впечатлении, произведенном на него крайним направлением, обнаруженным здесь генерал-майором Чертковым (который, кажется, думает этим путем попасть в киевские генерал-губернаторы), и вообще выражался так, как всероссийскому императору, а не московскому царю подобало. Возвратясь на дачу, я послал его величеству некоторые статистические сведения о народонаселении западных губерний в подкрепление высказанных мною по сему предмету мыслей и при записке, в которой выражались некоторые другие мысли того же свойства.
10 августа
Государь возвратил мне мою записку от 7-го [числа] чрез князя Долгорукова, написав на ней: «Все это справедливо и доказывает мне еще раз, что наши взгляды совершенно одинаковы; желал бы, чтобы другие органы правительства их разделяли».
12 августа
В Царском Селе виделся и прошелся по саду с князем Горчаковым. Он едет в отпуск, за границу. Говорит, что устал, что свое дело кончил и т. и. Полагаю, что он недоволен тем, что государь не берет его за границу с собой, и едет туда на свою руку[151], чтобы быть под рукою. Кроме того, особое расположение, которое императрица оказывала в Киссингене барону Будбергу, ему было неприятно.
13 августа
Утром в Царском Селе. Доклад у государя. Он благодарил за раскольничье дело34 и вообще был очень любезен. Едет завтра в Москву и возвращается 20-го.
24 августа
Утром в городе. Заседание Главного комитета по пермскому делу35. Прежняя отвратительная замашка подозреньями и намеками искажать дело, обвинять каждого помещика, говорить об одних крестьянах и выбрасывать с легкой руки за окно всякое понятие о праве и справедливости.
25 сентября
Выезжаю сегодня. Да благословит Бог мой путь.
8 октября
Возвратился сегодня утром. Между тем я лишился сына. Бедный Саша скончался 24 сентября в Бадене. <..> Поездка совершена быстро, при благоприятных условиях, кажется, не без пользы. Что я видел – неутешительно с точки зрения администрации. Что нахожу здесь, еще менее утешительно.
11 октября
Для рассмотрения моего отчета назначена комиссия под председательством графа Панина из князя Долгорукова, князя Суворова, Бахтина и Муханова. Но государь, по-видимому, не читал отчета. На первый взгляд казалось бы, что мой труд был напрасным. Но отчет писан не для одного высочайшего прочтения. Он должен был быть документом в память и очистку моего управления, и этот документ не утратит своего значения.
23 октября
Приезд государя еще отложен. Он будет 26-го. Король прусский задержал его для охоты. Но это не мешает делам. Сегодня уже получено приказание приготовить парад на среду, 28-е.
Утром заседание регентства36, последнее. Потом Главного комитета.
26 октября
Утром в Царском Селе. Приезд государя. Он опоздал тремя часами и приехал в 4-го. Обычная при этом суета. Видел его величество на несколько минут и получил приказание вернуться завтра. С государем возвратился и великий князь Константин Николаевич.
27 октября
Утром в Царском. Род краткого доклада. Некоторое объяснение по моей поездке на юг. Остальное отложено до пятницы.
29 октября
Утром разные доклады. Ко мне приезжали Огарев, с обычным сумбуром в голове насчет нижегородских дел, и князь Долгоруков. Говорил ему о моем намерении очистить место для другого и поводах к тому. Он, конечно, опровергал мой тезис, но присовокупил, что о моем взгляде на дело он, однако же, скажет государю.
5 ноября
Утром на похоронах графини Юлии Строгановой. Потом Совет министров в городе. Записка князя Гагарина о порядке приведения в исполнение судебной реформы, это была новая попытка выхватить высочайшую отметку, которую потом можно было бы противупоставить как высочайшую волю всякому возражению.
Попытка не удалась. Государь приказал записку внести в Совет министров. Там ее разбить было нетрудно. После этого разбития государь обратился к совету с аллокуцией37, в которой, указывая на отсутствие согласия между министрами и единства в направлении их действий, напомнил им об обязанности признавать себя солидарными по общим делам администрации и между прочим сказал, что каждый из них занимает свое место по его доверию и что если они друг другу не оказывают уважения, то, по крайней мере, обязаны оказывать это уважение его доверию. Выходя из кабинета, все спрашивали: до кого должно относиться то, что мы слышали? Никто не узнавал себя в картине. Князь Долгоруков, Панин и я не делали этого вопроса, потому что знали, что до нас это не могло относиться. Бутков, ожесточенный разбитием гагаринской записки, им сочиненной, еще более был ожесточен речью государя. Он чувствовал, что по его проискам против меня оно могло и к нему относиться. Князь Гагарин был смущен. Милютин обратился с вопросом ко мне, потому что знал, что и он не без упрека именно в отношении ко мне. После совета длинное заседание Польского комитета.
6 ноября
Утром в Царском. Доклад. Государь сказал мне, что просит не сетовать на него за то, что вчера им сказано, и удостоверил меня в продолжении ко мне своего доверия. Но форма его объяснения, как нередко случается, была довольно странная. Например, он рассказал мне, что Рейтерн по случаю разных о нем толков отозвался, что он не обращает на них никакого внимания, потому что знает, что если его величество перестанет иметь к нему доверие, то его «прогонит». Государь с похвалою говорил об этом отзыве. Таким образом, министры должны быть покойны, пока они не прогнаны. Я тихо сказал государю, что есть и другой способ ухода, а именно сознание перед ним в бессилии продолжать исполнение своих обязанностей при известных обстоятельствах и условиях. Мысль государя была, очевидно, та, что в случае перемены расположения к министру сей последний узнает о том прежде всего от самого государя, а не от других. Это гораздо лучше прогнания, но и здесь кроется некоторая ошибочность воззрений. Государь не предполагает, что и при его
