т. и. Объяснение завязалось иначе, чем я ожидал, и вышло мягче и глаже. Государь запретил мне, весьма любезно, думать об отставке и разрешил изложить мои соображения по вопросу о призвании в Государственный совет представителей от земства и т. д. Великий шаг, хотя и первый.
Возвратясь, провел целый день в работе над другими делами, в приеме прибывших сюда генерал-губернаторов, губернаторов и т. и., чтобы завтра не отрываться от главной.
13 апреля
Обедал у великой княгини Елены Павловны с князем Долгоруковым и графом Паленом. Она говорит про подносимые государю императору адресы (московские очень хороши), «que leur donnera t-on? On n'aime pas pour rien»[117]. Князь Долгоруков, который разделяет мои мнения и надеется на успех, отвечал a demi-mots[118] и отшучиваясь, что он сам так думает, qu'on n'aimere point pour rien[119]. Он мне говорил, что великая княгиня Мария Николаевна знает о возложенной на меня работе или, по крайней мере, о том, что мы оба стараемся убедить государя в необходимости заявления своей решимости по предмету предоставления выборным членам совета участия в делах законодательных и государственно-хозяйственных и что она весьма ему сочувствует.
Кроме обеда, целый день за работой. В 12 час<ов> ночи отправил к государю составленную мною записку, которую обещался сегодня представить.
14 апреля
Утром у обедни. Визиты. Получил приказание быть у его величества завтра в 11 час<ов> для совещания по предмету моей записки. Князь Долгоруков сообщил мне, что, кроме нас, будут граф Блудов, граф Панин, барон Корф, князь Горчаков, Милютин, Рейтерн и князь Гагарин. Состав этой коллегии мне мало нравится. Однако князь Долгоруков говорил мне, que I'empereur est d'accord[120].
15 апреля
Утром у государя. Я читал свою записку. Прения были довольно живые. Князь Гагарин, граф Панин, князь Горчаков, граф Блудов, барон Корф и Рейтерн были против предложенной мною меры. Князь Долгоруков решительно и твердо в ее пользу. Милютин в ее же пользу, но с тем различием, что я предлагал указ или рескрипт, прямо возлагающий на министра внутренних дел или председателя Государственного совета обязанность заняться предварительными соображениями и работами, до нее относящимися, а Милютин находил достаточным заявление словесное и притом не тотчас, а со временем. Князь Горчаков был ниже всякой критики. Он первый дал отрицательный толчок совещанию, сказав тотчас после прочтения моей записки: «Се qu'on nous propose с'est une constitution et deux chambres»[121]. Граф Панин себе верен, следовательно, в смысле отрицания jusqu'a l'absurdite[122]; первый, забыв о соборах и Аксакове, находил, что всякие выборные не в русских нравах и обычаях; второй ядовито указывал на предстоящие государю и его дому опасности. Князь Гагарин в патетическом порыве преданности идее самодержавия дошел до того, что он не находил более слов для выражения своих чувств. Он вдруг остановился с поднятыми вверх руками. Рейтерн, к крайнему моему сожалению, говорил как немец, предлагающий, das fur die Russen und das Gestrige gut genug sei[123]. Барон Корф, вероятно сомневающийся в согласии государя, сухо отвергал мои предложения. Граф Блудов бесцветно и бессвязно отрицал их своевременность и предлагал вместо того амнистию и для наших заговорщиков. A propos[124] этого предложения всем показалось сомнительным, и оно осталось без последствий. С моей стороны, я довольно резко высказал мой взгляд и, между прочим, сказал, что если бы государь поручил графу Панину или князю Гагарину привести к нему тех, кто мыслит подобно им, то они не привели бы его величеству десяти человек, между тем как за князем Долгоруковым и мною пришли бы сотни и тысячи и что я не понимаю противоречия, заключающегося в том, что когда нужны жертвы, преданность, умственный труд или кровь, то мы зрелы и самостоятельны, но когда речь о других проявлениях зрелости и самостоятельности, то мы обращаемся в несовершеннолетних и в людей, против которых принимаются дипломатические предосторожности. Государь, ввиду большинства, решил, что теперь ничего не следует делать. Посмотрим, что будет завтра. Потом в Государственном совете. Потом заседание Главного комитета и Департамента экономии и законов. Вечером дома. Были Багратион из Твери, Скарятин из Курска, Муравьев из Пскова, Щербатов, Шувалов и Урусов. Государь прислал приказание быть у него завтра в 12 час<ов>. Надежда еще есть.
16 апреля
Утром у государя. Он говорил о вчерашнем совещании и, признавая вообще правильность моих соображений, однако же сказал, что в настоящее время после того, что он вчера слышал, он решился не делать никакого положительного заявления, потому что к тому не предстоит прямого повода, ибо даже по земско-хозяйственным учреждениям проект не внесен еще в Государственный совет.
Потом Комитет министров и Западный комитет.
Вечером дома. Мне прислан в урочное время орден Белого орла.
17 апреля
Утром во дворце малый выход. После прием разных депутаций. Речь к ним государя в ответ на адресы (насчет подробностей см. газеты)28. Впечатление сцены несколько холодное, потому что никто не решился закричать «ура!». И, следовательно, ответа на слова его величества не было. Целый день я получал от государя и прямо от местных начальств и общества телеграфические депеши с выражением всеподданнейших поздравлений и преданности. Прием раскольников, поповцев и беспоповцев, есть политическое событие. Сила вещей взяла свое. Сделав этот шаг, трудно будет не сделать других.
19 апреля
Всеподданнейший доклад, потом совещание у государя по польским делам. Вести из Варшавы плохи. Велепольский просил увольнения и, вероятно ненадолго, удержан. Архиепископ Фелинский учреждает процессии в противность правилам военного положения и формальному запрещению местного начальства.
В Инфлянтских уездах[125] беспорядки. Крестьяне, вследствие появления мятежнической шайки, вооружились, в Динабургском уезде разграбили и сожгли до 20 помещичьих мыз. В Режицком и Люцинском они перевязали нескольких посредников, становых и помещиков и представили их военным начальникам. Граф Шувалов, туда посланный, смотрит на дело поверхностно и неверно. До сих пор нет опасности распространения какой-нибудь jacquerie[126]29. Между тем эта мысль до того обуяла и Шувалова, и князя Долгорукова, что они почти забыли о главном, т. е. о польских шайках. Число бегущих из войск офицеров и из учебных заведений воспитанников из поляков увеличивается.
25 апреля
Утром у государя по поводу новых невзгод в варшавском управлении. <..> Велепольский, кажется, теряется или уже растерялся. Великий князь below the mark[127]. Берг ничем еще не обнаружил пользы своего прибытия. Одним словом, плохо!
По крайней мере, государь сегодня решился проститься с Назимовым30. Он послал за М. Н. Муравьевым, который принимает на себя назимовское наследие и
