старается быть на стороне побеждающих, потянул также в пользу Каткова и сказал avec onction[156], что Катков и Леонтьев – олицетворенное мнение России. Наконец, мне удалось высказаться, и результатом было отсутствие всякого дальнейшего возражения со стороны моих противников. Отказ совету университета состоялся единогласно.
14 января
Сегодня в газете «Весть» напечатаны, несмотря на цензурное запрещение, статья о московских выборах, речь графа Орлова-Давыдова и всеподданнейший адрес, вотированный московским собранием. <..> Между тем государь прислал звать к обеду. Это значило, что я увижу во дворце и князя Долгорукова. Так и сбылось. Перед столом произошло краткое совещание в кабинете его величества, и мне поручено телеграфировать генерал-губернатору об объявлении указа и закрытии собрания38. Проект телеграммы послан мною к государю, им одобрен, и затем самый телеграмм отправился в Москву.
15 января
Утром доклад у его величества. La reflection vient chez nous comme la vengeance, pede claudo[157]. Сегодня государь говорил мне с сожалением о наших ошибках по преобразованию банков, о недостатке поземельного кредита и пр.
17 января
Утром получил приказание быть во дворце в 101/2 часов. Следовательно, опять с Долгоруковым. Так и случилось, но с прибавкою графа Адлерберга. Речь была опять об удельной типографии39. Эти мелочи отвлекают внимание от вопросов крупных. Потом государь упомянул о принятии мер против участников адреса, носящих придворные звания, например графа Орлова-Давыдова. <..> Вместо того чтобы распознавать признаки времени и взвешивать тяжеловесный вопрос об отживающем механизме нашего государственного устройства, эти господа стараются изобрести средство помешать графам Орловым-Давыдовым высказывать, хотя и неловко, и неточно, и неуместно, часть того, что думает и ощущает Россия. Напрасные старания. Волна поднялась среди моря и идет к берегу. Ее остановить нельзя, а можно только приготовить ей ложе. На это я указывал в сентябре 1861-го, в феврале 1862-го, в апреле и ноябре 1863-го. Дождались речей графа Орлова-Давыдова и покрытого рукоплесканиями собрания и присутствовавшей публики адреса.
Незавидна моя роль. Не говорю о том, что она неблагодарна, но сожалею о том, что при всем старании и, может, некотором уменьи она не может быть хорошо выполнена. Министр внутренних дел в подобное время должен иметь вес, которого я не имею и не могу иметь, рагсе que cela ferait ombrage et l'ombrage comprometterait la cause que je sets[158]. Я один. Если бы нас было двое, один мог бы пожертвовать собою для пролома или для попытки на пролом преград. Я – министр внутренних дел и полусекретарь князя Долгорукова. Я и мы все – не слуги, а только высшие служители его величества. <..> От нас требуется при других, конечно, формах почти та же исполнительность, как от камер-фурьера. Жаль. Не для нас жаль, а для России и ее государя.
18 января
Утром Государственный совет. Потом Главный, потом Западный комитет. Обедал у государя с Безаком, Милютиным (Д.) и Тимашевым. Видел у его величества прекрасные кавказские рисунки Горшельта. Государь передал мне письмо вроде адреса от князя Одоевского с выражением верноподданнических чувств в противоположность московскому адресу. Государь был им очень доволен и поручил мне изъявить это удовольствие князю Одоевскому.
22 января
Утром всеподданнейший доклад. Государь останавливается на мысли о рескрипте по московскому делу. Он сегодня высказывался по этому делу самым одобрительным образом, напоминая прежние слова свои (1862 г.) о том, что, предупреждая его, его заставляют отказывать. Следовательно, если не предупреждать, он может даровать то, что желают.
29 января
Утром доклад. Проект рескрипта окончательно одобрен. Испросил разрешение поместить в «Северной почте»[159] статью из «Nord»[160], инспирированную князем Горчаковым и государем положительно и несколько раз одобрявшуюся при вчерашнем совещании. В ней прямо высказывается мысль, что правительство не противно учреждению у нас представительства на здравых началах, но не хочет только адвокатского парламентаризма Запада, которого не могла вынести Франция и который теперь затрудняет Пруссию. Перед обедом отправил рескрипт к подписанию государя, но он возвратил его с некоторыми собственноручными вариантами и подписал только при второй посылке вечером. Завтра он будет напечатан в «Северной почте».
31 января
Утром у обедни. Днем дома. Вечером был Шувалов. Он Pfiffikus[161]. Узнал, что государь завтра принимает московского губернского предводителя князя Гагарина и отпустил в Москву генерала Офросимова. Это награда им за то, что они на меня клеветали, и мне за то, что я служил добрую службу его величеству. Написал князю Долгорукову, что для меня довольно, что министром внутренних дел в подобное время может быть только человек, пользующийся доверием государя, что завтра я не поеду в совет, куда мне возвращаться не придется, и что я прошу его на пути туда ко мне заехать.
5 февраля
Доклад его величеству. Объяснение с ним весьма любезное. «Embrassez moi et ne doutez jamais de moi»[162]. Как-то странно связывается узел, когда я пытаюсь его развязать. Обедал у его величества с прибалтийскими предводителями.
7 февраля
Я воспользовался прошлым докладом, чтобы предложить государю возложить на князя Долгорукова обязанность выслушать министра финансов и министра внутренних дел по вопросу о мерах, которые могли бы быть приняты для облегчения положения наших землевладельцев и вообще нашей сельской промышленности. Таким образом, мне удается поставить Рейтерна и его редакционные тенденции au pied[163]. Государь принял мысль, и сегодня князь Долгоруков мне сказал, что ему поручено ее исполнить.
26 февраля
Утром доклад у его величества. Сказал ему, по делу об уставе книгопечатания, что ему известно, что я никогда не говорю о делах, рассматриваемых в высших коллегиях, ожидая, чтобы они дошли до него в установленном порядке, но что в настоящем случае я долгом считаю просить его только об одном: не поощрять невольно чьих-либо задних мыслей, потому что без задней мысли я не в состоянии истолковать те затруднения, которые встретились в Государственном совете не по существу дела, а только по форме издания нового закона.
7 марта
В нашей политической среде я вынужден трудиться без всякой надежды на близкий успех. Я верю в будущность России, но в дальнюю, а не в ближайшую. Спокойно и мирно узел не развяжется. Признаки потрясения множатся. Если бы я не имел веры в будущее, я считал бы их признаками разложения. Для поворота к лучшему, видно, требуется, чтобы сперва дан был простор худшему.
15 марта
Утром назначенное совещание у государя. Сначала Ахматов, Урусов и Бажанов были против допущения каких-либо облегчений по смешанным бракам40. Но по мере того, как государь
