силой, что корабль затрясся, в ушах поселился слабый писк, но всё же Валерон продолжает настойчиво спрашивать:
– Господин Лиро.
– Я вам не скажу. Мои люди скоро будут здесь и вам бы уже самим себе наручники надевать или прыгать в море, господа, чтобы не утруждать моих ребят с вами биться. Да, вы можете убить меня, но это ничего не изменит.
Яго не выдержал спеси Лиро, как будто бы последний настолько одурманен, что не видит безумия собственных речей. Он, сдавливая в себе всякий гнев, стал говорить культурно, словно подражая брату:
– Как вы могли решиться на предательство? Как посмели укусить руку Канцлера? Как мы совратили тех, кто был нашими братьями? Вы понимаете, что вы натворили? На моих руках кровь тех, кого я называл когда-то другом.
– Мне нет дела до погибших слуг Рейха, вы – ничто для меня, всего лишь прах, который ляжет на могилу истории Греции под игом Империи.
– Как же Фемистокл сознание тебе промыл, – Яго положил левую руку на плечо консулу и ударил его; командир ордена издал слабый вскрик, и тут же, сжимая губы, выпрямился и заглянул в безжизненные линзы его маски.
– Господин, тут есть проход, – один из воинов нашёл коридор за скрытой дверью, которая практически слилась с серой стенкой. – Она была практически не закрыта.
– Видать только сейчас улизнул, – и тут же Яго со всего размахну ударил в челюсть консула, и офицер не выдержал такого удара, рухнув на пол и сплюнув на пол окровавленные зубы, запятнав металл; воин стал медленно подниматься, утирая красны губы. – Только одно, Лиро. Скажи, ради чего? Ради какой такой дури можно пойти на предательство? Ты же был одним из избранных воинов одного из Первоначальных Крестоносцев, так что, что мог предложить сам Фемистокл?
– Свободу, – прохрипел Лиро. – Ваш Канцлер держал нас, как в тюрьме. Да, были почёт, уважение, но мы стали его цепными псами, мои парни для него стали такими. Ты, капитан, вспомни, как мы прыгали по всем полям войны. Разве тебе не самому это не претило?
Яго вспомнил, что и в нём есть искра мятежности, маленький огонёк бунта против Канцлера и то, что они стали для него инструментами, но всё же осознанная мораль и долг за восстановленный миро, за счастье брата намного сильнее, чем слепой детский бунт.
– Вы дошли до полной потери всех границ.
– Такова цена свободы, капитан. Ей на алтарь нужны жертвы, нужна кровь. Знаешь, как говорил один из философов древности – «древо свободы нуждается в том, чтобы периодически его поливали кровью тиранов»[6].
Яго лишь кивнул, шагнул от него прочь, оставив Лиро в его безумии. Валерон увидел, что вся кампания мятежников по террору местного населения было воплощением сладких грёз любителей всякой революции или переворота во имя ложного освобождения.
– Ребят, делайте с ним, что хотите, – оставил на волю «Палачей» и штурмовиков Яго Консула. – Только помните, что он соповинен в смерти многих тысяч людей.
Из рации Яго послышались слова, которые передают положение битвы при Саламине. Он понял, что когда обмен любезностями сторонам надело они перешли на более близкий контакт и флот Рейха силой и массой преодолел фланг построения, обращённый ближе к материку и теперь вдавливает группу кораблей в пролив, где и потопит их. С другой стороны острова враг всё ещё держится, но шквал огня вскоре потопит и эти корабли.
– Господин, что нам делать? – вопросил один из «Палачей». – Мы не сможем долго продержаться в этом аду. Судя по камерам, к нам подступают не менее ста пятидесяти человек.
– Если меня через десять минут не будет, уматывайте как можно быстрее отсюда, – Яго зашёл в коридор. – Нечего вам тут оставлять свои тушки.
– Так точно.
– Ладно, бывайте парни.
Яго скрылся в длинном коридоре, не освещённым и ведущим к какой-то винтовой лестнице в конце. Аккуратно шагая вперёд, он смотрит на темноту через прицел лазкарабина, ожидая, чтобы никто не выскочил, и внимательно прислушиваясь к тишине, но ничего, кроме далёких разрывов снарядов и скрежета самой посудины он не слышит.
Пройдя к лестнице он направил оружие вверх и никого не увидев, стал по ней взбираться, тихо переставляя ноги, пока не оказался у двери. Эта дверь так же выполнена из металла, но вот взрывчатки у Яго нет. Вместо этого он коснулся её, дёрнул за ручку, пытая удачу и какая радость – она оказалась не закрыта, дав войти капитану.
Внутри Яго обомлел от того, что увидел. Капитанская каюта представлена роскошным помещением, которое представлено в личное пользование Фемистокла. Спереди Яго увидел рабочий ствол, заваленный бумагами, с компьютером, который зажимают два шкафа с книгами. По левую сторону прекрасный белый диван, который способен разложиться в кровать, а слева пара комодов, ведущих к горшкам с цветами. Там же, слева, есть клетка, за которой сидит пленник с маской. Источником света стала небольшие покачивающие пластины стекла, между которыми прикручена лампочка. А посередине сидит он – чернявый мужчина, с лицом, которое измазано буквами архаического греческого алфавита. Его лицо гладко выбрито, а сам он сидит посреди белого круга, в который вмещена целая звезда. Он держит в руке нож, а другая его ладонь исполосована, а капли крови падают на мел.
– Какого?
Воин поднялся и Яго увидел, как перед ним стоит человек среднего роста, его грудь и торс укрыты светлым панцирем с наплечником, расписанным золотой растительностью, а ноги укрыты доспешной юбкой в виде налегающих друг на друга переливающихся тонами серебра чешуек. С его искромсанных губ сорвались усталые слова:
– Богоподобных своих не сложила с бессмертного тела, дева Паллада-Афина. И радость объяла Кронида. Радуйся много, о дочерь эгидодержавного Зевса. Ныне ж, тебя помянув, я к песне другой приступаю[7].
На это Яго лишь ответил словами из книги, которую читал накануне, при этом направив камеру на шлеме прямо в лицо врагу:
– Восславлю Господа во всякое время, хвала Ему всегда на устах моих. Душа моя будет хвалиться Господом; пусть услышат кроткие и возвеселятся. Славьте со мною Господа; превознесем Его имя вместе [8].
– Ха-ха, – слегка посмеялся человек в бежевой форме и стал тихо говорить. – Говорят, вы… сражаетесь на стороне некого Бога? Вот видишь, – он указал ножом на белый круг. – Я пытался призвать противника Его. Вызывал богов Эллады, но они не явились, а потом я воззвал к деннице, – голос мужчины стал более возбуждённый. – И я ощутил, что ради победы должен принести в жертву свою кровь, душу и всё. Я выходил её, залечил плечо, и думал употребить в пользу для себя, а потом сделать
