— Не смею, — невесело усмехнулся собеседник.
Константин открыл блокнот и, сняв с ручки колпачок, положил ее на стол рядом с собой.
— Вы знаете, где находитесь? — задал он очередной вопрос.
— «Моссад»? — предположил Саид.
— Нет, — улыбнулся Константин. — Вас хорошо кормили? Вам позволяли достаточно спать?
Саид безмолвно кивнул, делая глоток из стоявшего рядом с ним стакана с водой.
— Вас не били?
Саид покачал головой, сохраняя молчание.
Константин открыл принесенную папку.
— Не волнуйтесь, — сказал он, — я не буду причинять вам боль. Я достаточно хорошо нахожу контакт с людьми для того, чтобы воздерживаться от недостойных методов. А улыбка ваша мне не нравится. Вы можете улыбнуться открыто. Я вам этого не запрещаю.
— Скажите, Константина, будь вы на моем месте, вы бы улыбались?
— По крайней мере, не жалел бы себя и был бы готов отвечать за свои поступки. Но вы назвали меня по имени. Это значит, что между нами протянулась первая ниточка, и беседа будет успешной.
Саид взял полученный от собеседника лист бумаги и ручку.
— Пусть это будет у вас под рукой, — сказал Константин. — Где вы родились, Саид?
— В Дженине. Мой отец — ливанец, мать — палестинка.
— Вы получили высшее образование?
— Да, я учился во Франции на инженера, потом поехал в Египет. После этого я женился и перебрался в Газу. Там я вступил в «ХАМАС»[1].
— Чем вы занимались в «ХАМАСе»?
Саид потянулся за сигаретами, и Константин коротко кивнул, подвигая ему пепельницу.
— Вы не поверите, — сказал он, — но партийной работой. Говорил речи на митингах, раздавал листовки.
— Почему вы решили вступить в «ХАМАС»? Из политических убеждений?
— И из-за них тоже. Я видел, как живет палестинский народ. Я сам отказывался от куска хлеба для того, чтобы принести его своим детям.
— Сколько у вас детей?
— Двое. — Саид помолчал. — Скоро будет трое.
Константин задумчиво похлопал ладонью по принесенной папке.
— Почему вы оставили «ХАМАС»?
— У меня был серьезный конфликт на почве партийных идей.
— Здесь, — Константин указал на папку, — написано, что вы не согласились принимать участие в планировании террористических актов во время второй интифады [2]. Это правда?
Саид опустил глаза.
— Да, это правда. Меня сочли… недостаточно преданным воином джихада.
— Вы верите в джихад, Саид?
— Да. Но не в такой, когда одни убивают других, прикрываясь религией.
— То есть, идеология исламистского террора вам чужда.
— Этого я не говорил.
Константин повертел на пальце перстень.
— Что вы имеете в виду?
— Я не считаю, что убийство во имя религиозных убеждений — это идеология исламистского террора. Мы с вами понимаем под террором разные вещи. Вероятно, то, что вы называете террором, для меня не террор.
— Как вы можете охарактеризовать то, чем занимается «ХАМАС»?
— «ХАМАС» дает людям деньги, дом и еду. Он дает образование детям, одежду женщинам и работу мужчинам. Не стоит ассоциировать всех террористов-самоубийц, которые взорвались на территории Израиля во время интифад, с «ХАМАСом».
— А с террором?
— И с террором тоже не стоит. Это отчаявшиеся люди, которые идут на смерть ради того, чтобы их детям дали жалкую сумму денег.
Константин сделал пару кругов по комнате и остановился рядом со своим стулом.
— А кто платит им деньги, Саид?
— «ХАМАС», но не только. Когда людей доводят до такого состояния, что они готовы искать еду в мусорных баках и работать по пятнадцать часов в сутки ради того, чтобы накормить семью, не стоит удивляться, что это происходит. Если до людей за чертой, — Саид сделал жест, обводя комнату и, вероятно, имея в виду Израиль, — не доходят слова, то приходится действовать другими методами.
— То есть, «ХАМАС» дает людям деньги, дом и еду за то, что эти люди убивают других людей?
— Иногда эти люди предпочитают воевать за свою свободу. Это дает им слабую надежду на то, что положение вещей когда-нибудь изменится. Их волнует судьба их народа.
Саид сделал еще пару глотков из своего стакана. Появившийся охранник шепотом поинтересовался, все ли в порядке, и по просьбе Константина принес еще один стакан и графин с водой.
— Мы с вами, Саид, ступили на тонкий лед. В другой ситуации я бы продолжил дискуссию, но мы ограничены во времени. Расскажите мне о том, как вы познакомились с Мустафой и как вы появились в группировке «37».
— Мустафа преподавал в школе, где учился мой старший сын. Познакомились мы случайно, через друзей и знакомых. Он предложил мне работу, и отказаться я не смог — тогда я был на мели, у меня не было ни гроша в кармане. Кроме того, работа эта не противоречила моим взглядам и моим моральным нормам.
— Вы знали, что он связан с террором?
— Да. Но это не тот террор, о котором вы думаете.
Константин улыбнулся и присел.
— А что это за террор, Саид?
— Интеллектуальный. — Он поднял глаза. — Тот самый, которым занимаетесь и вы, и ваша организация.
— Смелое заявление, — признал Константин. — Почему вы решили что мы занимаемся интеллектуальным террором?
— Потому что бороться с террором можно только одним способом — отвечать врагу тем же.
— Предположим, мы занимаемся интеллектуальным террором. Предположим, Мустафа и его коллеги тоже занимаются интеллектуальным террором. В результате в любом случае погибают люди с обеих сторон. Почему вы думаете, что интеллектуальный террор достойнее какого-либо другого террора?
Саид поправил воротник рубашки и расстегнул две верхних пуговицы.
— Потому что, — сказал он, — все держится именно на интеллектуальном терроре. Все это решается наверху. Наверху решают, кого убивать, а кого оставлять в живых. Точно так же, как и у вас.
— Кто, на ваш взгляд, совершает более достойные поступки — наша организация или Мустафа?
— Тот, у кого хватает ума держаться в стороне. На вашей стороне, к примеру, есть много людей, которые не хотят даже слышать слово «террор». Да, они боятся террористов-смертников на улицах, скорбят, когда кто-то погибает, но держатся в стороне. А есть люди, которые не могут держаться в стороне. Скажите, почему вы здесь, а не среди тех людей, которые держатся в стороне?
Константин скрестил руки на груди и улыбнулся.
— Я здесь потому, что выполняю свой долг. Это мой долг перед самим собой, перед моей страной и перед теми людьми, которые держатся в стороне.
— Я тоже делал это потому, что это был мой долг. Как там говорил Бисмарк? Уверенность в своей правоте — на пятьдесят процентов выигранная война?
